Страница 8 из 59
Глава 7. Эскалация
Анна стояла у подъезда, глядя на часы. Без пяти семь. Чёрный седан уже ждал — прижался к бордюру, будто присосался. Водитель — тот же молчаливый мужчина с короткой стрижкой — открыл дверь до того, как она подошла.
Она села, вжалась в угол сиденья. Салон по‑прежнему пах кожей и химией. Анна невольно втянула носом воздух: «Кондиционер? Пропитка? Отмывка для богачей?»
Машина тронулась. За окном поплыли проспекты — широкие, чистые, с клумбами, где цветы стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Анна отвернулась к окну. Город казался игрушечным: небоскрёбы блестели, парки зеленели, люди шли — улыбались, смеялись, несли кофе в бумажных стаканчиках. «Как в рекламе», — подумала она. — «Только я не в рекламе. Я в клетке. Золотой. И ключ у кого‑то в кармане».
Каждый день одно и то же: пятнадцать минут вместо сорока, тишина вместо городского гула, иллюзия вместо реальности. Михаил больше не появлялся на заднем сиденье. Только голос по телефону — ровный, спокойный, будто записанный на автоответчик:
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Люди рядом?
— Да.
— Не бойтесь.
Два дня назад он вдруг спросил:
— Вы любите кофе? Я запомнил: карамельный латте.
Сердце тогда пропустило удар. Она бросила трубку, не ответив. А потом всю ночь крутила эту фразу в голове, как пластинку с заеданием. «Запомнил? Зачем? Что ему нужно?»
В пекарне было тихо. Эмир больше не шутил, не спрашивал, как дела. Кивал, давал указания, проверял выпечку — но улыбался только клиентам. Анна чувствовала себя виноватой. И одновременно — злой. «Я не выбирала это! Я просто пытаюсь выжить!» — хотелось крикнуть ей. Но она молчала.
Однажды, когда они остались вдвоём, Эмир вдруг остановился у стола, положил скалку и посмотрел прямо на неё:
— Ты на него работаешь?
— Нет, — Анна замесила тесто с такой силой, что стол заскрипел.
— А кто ты ему?
— Никто.
— Вот и я о том же, — он взял скалку, начал раскатывать тесто. Движения были резкими, неритмичными. — Люди, которые дают тебе машину с шофёром, просто так ничего не делают. Ты ему нужна, Анна. И мне страшно — для чего.
Она не ответила. Потому что сама не знала ответа. Но где‑то внутри, в тёмном углу души, пряталась мысль: «А что, если он видит во мне не инструмент? Не пешку? А… женщину?» Мысль была опасной, почти запретной, но она не уходила.
Рома Ковалёв сидел в своём кабинете, сжимая бокал с виски. На экране ноутбука — графики, цифры, красные стрелки вниз. Акции падали. Контракты рвались. Деньги утекали, как вода сквозь пальцы.
— Какого хрена он о себе возомнил? — Рома швырнул бокал в стену. Осколки разлетелись, на обоях осталось тёмное пятно.
Вероника сидела в кресле, поджав губы. Боялась его — всегда боялась. Но сейчас к страху примешивалось что‑то ещё. Унижение. Злость. И странная, колючая зависть.
— Может, тебе стоит остыть? — сказала она осторожно.
— Остыть? — Он подскочил, схватил её за подбородок. — Ты на чьей стороне, сука?
— На твоей, Рома, конечно на твоей, — голос дрожал, но она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он требовал.
— Помоги, — он отпустил её, повернулся к столу. — Найди что‑нибудь на Державина. Любую грязь. Общую любовницу, подставные фирмы, давние долги. Он не может быть чистым. И верни мне эту девку. Анну. Она мой козырь.
Вероника кивнула. Внутри всё кипело. Она помнила Анну — ту самую, которую Рома когда‑то чуть не убил. И помнила, как смотрел на неё Державин. Не как на вещь. Как на человека. Вероника завидовала. Белой, холодной завистью, от которой хотелось плакать по ночам.
Она вышла из кабинета, достала телефон. Набрала номер Олега — того самого, кто работал на Державина, но, по слухам, был не против заработать лишнее.
— Олег, встретимся. У меня есть для тебя предложение.
Михаил Державин стоял у окна, глядя на город внизу. Огни переливались, мигали, складывались в узоры. Где‑то там, в маленькой пекарне, работала Анна. Он думал о ней чаще, чем хотел признать.
Игорь и Дмитрий сидели за столом, ждали распоряжений.
— Ковалёв начал дёргаться, — сказал Игорь. — Сегодня он встречался с какими‑то людьми из криминальных кругов. Скорее всего, ищет грязь на вас.
— Пусть ищет, — усмехнулся Дмитрий. — У нас всё чисто.
— Ничего не бывает чисто, — Михаил повернулся к ним. — Рано или поздно он найдёт что‑то. Или придумает. Нам нужно опередить его.
Он провёл рукой по лицу. Усталость давила на плечи.
— Вы с ней говорили, — заметил Дмитрий. — После того раза в машине. Она изменилась?
— Не знаю, — Михаил помолчал. — Она боится. И правильно делает. Я ей не доверяю. Но я… я хочу, чтобы она перестала бояться. Меня. И Рому.
— Это опасно, — тихо сказал Игорь. — Привязываться к объекту защиты.
— Я знаю, — Михаил усмехнулся. — Но иногда самое опасное — это не жить вовсе.
Утром Анна снова села в машину. Водитель, как обычно, молчал. Но сегодня он вдруг повернулся:
— Михаил Сергеевич просил передать, — и протянул ей маленькую коробочку, перевязанную лентой.
Она открыла дрожащими руками. Внутри лежала книга. Старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами. «Грозовой перевал». Анна замерла. Она читала эту книгу в детстве, в той, другой жизни, когда мать была жива и отец не ушёл.
На титульном листе — записка, выведенная твёрдым почерком:
«Вы говорили, что любите истории, где страсть сильнее разума. Я надеюсь, это не про нас. М.Д.»
Анна сжала книгу в руках. В груди разливалось тепло — такое забытое, такое опасное. Она знала, что не должна читать. Что это — ещё одна нить, ещё один поводок. Но пальцы сами перелистнули страницу.
Вечером, вернувшись домой, она долго сидела у окна с книгой в руках. Не читала — смотрела на огни города. И думала. О нём. О его голосе. О его обещаниях. О том, что, возможно, не все мужчины — монстры. Или все, но этот хотя бы не бьёт.
Она достала телефон. Набрала его номер. Не позвонила — просто смотрела на экран. А потом написала сообщение:
«Спасибо за книгу. Я помню её. А вы помните, что там в конце?»
Ответ пришёл через минуту:
«В конце она выживает. Но не благодаря силе — благодаря любви. Спокойной ночи, Анна».
Она не спала до трёх. Перечитывала его сообщение снова и снова. И чувствовала, как внутри, под слоями страха и боли, прорастает что‑то новое. Хрупкое. Зелёное. Не убитое ещё.