Страница 7 из 59
Глава 6. Золотая клетка
Анна стояла у подъезда уже в 6:58. Застыла у козырька, переминаясь с ноги на ногу. Пальцы непроизвольно теребили край куртки — привычка, оставшаяся после Ромы: когда нервничала, нужно было чем‑то занять руки.
Чёрная машина ждала. Не какая‑то там, а бронированный седан с тонировкой — будто из фильма про спецслужбы. Дверь щёлкнула и отъехала в сторону сама. Или водитель нажал кнопку — Анна не стала смотреть. Просто шагнула внутрь, стараясь не задеть порог.
Салон пах кожей и чем‑то химическим — не то кондиционер, не то пропитка. Сиденья мягкие, слишком мягкие. Она села, вжалась в угол. Водитель — крепкий, коротко стриженный — бросил взгляд в зеркало. Кивнул. Ни слова. Ни улыбки.
Машина тронулась почти без звука.
За окном поплыли улицы. Вместо привычных обшарпанных домов — широкие проспекты, клумбы с цветами, небоскрёбы, сверкающие на солнце. Анна отвернулась. Ей было не до красоты. В голове крутилось: «Кто он, этот Михаил? Спаситель? Или новый тюремщик?»
Рома бил кулаками — больно, грубо, предсказуемо. Этот давит другим — заботой, деньгами, защитой. Но давит. И от этого давление не легче. Когда бьют — знаешь, кто враг. Когда оберегают — не знаешь, кто ты.
Она закрыла глаза. Машина качнулась на повороте, и Анна невольно ухватилась за ручку. Пальцы дрожали.
Пекарня встретила запахом хлеба — тёплым, родным. Эмир стоял у стола, месил тесто. Услышал шаги, поднял голову. Посмотрел на Анну, на её куртку, которую она так и не сняла.
— Опять в этой машине? — спросил он тихо.
— Да, — она села на стул, уставилась в пол. — Он сказал, это для безопасности.
— Безопасности? — Эмир вытер руки о фартук. Усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты знаешь, чем отличается клетка от клетки? Только ценой. Золотая — не значит добрая.
— Я знаю, — Анна подняла глаза. — Но вчера люди Ромы угрожали пекарне. Тебе. Если бы не он…
— Если бы не он, ты бы справилась, — Эмир сел напротив, положил руки на стол — сильные, в муке. — Я не мальчик, Анна. Я воевал. И меня не так легко испугать.
— Я не хочу, чтобы ты пострадал из‑за меня, — голос дрогнул.
— Ты не виновата, что на тебя охотится маньяк, — он помолчал. — Ты видела его? Державина?
— Нет. Только машину.
— Он не просто бизнесмен, — Эмир понизил голос. — Он из тех, кто дёргает нитки. Такие не появляются просто так. У него на тебя виды, Анна. И я не знаю, какие.
Анна хотела сказать, что ей всё равно, что любая защита лучше, чем кулаки Ромы. Но не сказала. Потому что знала: Эмир прав. И потому что в глубине души ей было не всё равно. Ей хотелось увидеть Михаила снова. Услышать его голос. Тот самый, спокойный, который сказал: «Вы под моей защитой».
— Я буду осторожна, — пообещала она.
— Осторожность не помешает, — Эмир встал, вернулся к тесту. — Но помни: если захочешь уйти — уходи. Я помогу. Даже от Державина.
День тянулся медленно. Анна работала на автомате: месила, раскатывала, ставила в печь. Запах выпечки, обычно успокаивающий, сегодня раздражал. Слишком сладкий. Слишком навязчивый. Как забота Михаила. Как его цветы.
Белые лилии стояли в банке у окна. Лепестки чуть подвяли, один уже опал на подоконник. Она поймала себя на том, что смотрит на них и думает: «А что, если он действительно другой?» Но тут же одёрнула себя. Рома тоже был другим — в начале. Цветы, улыбки, обещания. А потом — кулаки, пол, кровь.
— Не ведись, — прошептала она себе. — Не ведись.
Но сердце уже велось.
Вечером, когда пекарня закрылась, машина снова ждала. Та же, чёрная, бесшумная. Анна села, не глядя на водителя. И только когда дверь захлопнулась, поняла: на заднем сиденье кто‑то есть.
Она вздрогнула, обернулась.
Михаил. Сидел в углу, спокойный. В тёмном костюме, с лёгкой щетиной на лице. Глаза — тёмные, глубокие, в них не было ни угрозы, ни насмешки. Только усталость. И что‑то ещё — такое, от чего у неё перехватило дыхание.
— Добрый вечер, Анна, — голос тихий, почти мягкий. — Не бойтесь. Я просто хотел убедиться, что вы в порядке.
— Я… я в порядке, — выдавила она.
— Не похоже, — он внимательно посмотрел на неё. — Вы не спали. Опять кошмары?
Она промолчала. Не хотела говорить о Роме, о той квартире, о том, что каждый раз, когда закрывает глаза, видит его лицо.
— Рома больше не тронет вас, — сказал Михаил. — Я обещаю.
— Вы не можете этого обещать, — Анна почувствовала, как злость поднимается из груди. — Вы его не знаете. Он везде. Он найдёт.
— Пусть найдёт, — Михаил подался вперёд, и в его глазах что‑то сверкнуло. — Я буду ждать.
Она смотрела на него, не понимая. Ждать? Чего? Когда Рома придёт? Или когда она сама позовёт?
— Зачем вы это делаете? — спросила она тихо. — Зачем вам всё это? Я никто. Работница пекарни. У меня нет денег, нет связей. Я даже документы почти потеряла.
— Вы — не никто, — он произнёс это так просто, будто говорил о погоде. — Вы женщина, которую кто‑то обидел. И я не люблю, когда обижают слабых.
— Я не слабая, — огрызнулась она.
Михаил чуть улыбнулся. Первая улыбка, которую она у него видела. Не насмешливая, не снисходительная — грустная.
— Знаю. Слабые не выживают с такими, как Рома, — он помолчал. — Но даже сильным иногда нужна помощь. Просто рука, на которую можно опереться.
Анна хотела сказать, что не просила его руки. Но не сказала. Потому что впервые за много лет ей захотелось на неё опереться.
Машина остановилась у её дома.
— Завтра машина будет в семь, — сказал Михаил. — Спокойной ночи, Анна.
Она вышла, не оглядываясь. Слышала, как седан отъезжает, и чувствовала, как что‑то тёплое разливается в груди. Надежда. Глупая, опасная надежда.
Вошла в подъезд, поднялась по лестнице. Включила свет в квартире. Пустота встретила её привычным холодом. Только на столе лежала записка — от Эмира, вложенная в книгу. «Позвони, если что». А рядом — белая лилия. Одна.
Она взяла цветок. Поднесла к лицу, вдохнула запах. И подумала: «Может, эта клетка и правда золотая. И ключ от неё — у него».
Но вслух не сказала. Только легла на диван, укрылась пледом и долго смотрела в потолок, пока сон не пришёл — без кошмаров, но и без покоя.