Страница 6 из 59
Глава 5. Тень и первый звонок
Анна вышла из пекарни. Город уже вовсю мигал вывесками — красные, синие, зелёные пятна плясали на мокром асфальте. Она поёжилась. Не от холода. От того, как эти огни липнули к коже, будто пытались её пометить. В руке сумка — тяжёлая, будто в ней не телефон с номером Михаила, а гиря.
Шла быстро. Почти перебегала от фонаря к фонарю. Воздух вонял — бензин, прогорклое масло из ларька, где жарили шаурму, ещё какой‑то химический запах, будто кто‑то пролил растворитель. Вывески над головой кричали: «Любовь!», «Счастье!», «Успех!» — как будто специально, чтобы напомнить: это не про тебя. Анна втянула голову в плечи и уставилась в асфальт. Смотреть по сторонам — плохая примета. Один взгляд — и тебя уже ведут за локоть в тёмный двор. Она знала. Проходила.
Улочка к дому — узкий проулок между домами. Фонари здесь горели через один, и тени лежали так густо, что в них можно было утонуть. Анна ускорилась. Всегда тут ускорялась. И вдруг остановилась.
Шаги сзади. Не её. Чужие. Тяжёлые. Двое. Может, трое. Она не оборачивалась — нельзя. Показать страх — значит подставить шею.
— Куда спешишь, красавица? — голос из темноты, хриплый, будто горло песком засыпало.
Анна дёрнулась вперёд. Но они оказались быстрее. Две фигуры выросли перед ней — высокие, широкие, в капюшонах. Лица не видно, но она знала: ухмыляются.
— Рома Ковалёв передаёт привет, — первый шагнул ближе. Говорил медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Говорит, чтоб ты не лезла куда не надо. И чтоб не водилась с теми, кто тебе не пара.
— А то твой начальник, этот пекарь, вдруг останется без пекарни, — подхватил второй. — Или ещё чего похуже.
Пекарня. Эмир. В животе что‑то оборвалось. Они знали. Знали, где она работает. Кто ей дорог. Удар точно в цель. Рома всегда бил точно.
— Мы просто напоминаем, — первый подошёл ещё ближе, так, что она уловила запах пота и дешёвого одеколона, — что у каждой бабы есть своё место. Твоё — не рядом с такими, как Державин. Поняла? А то будет больно. И не только тебе.
Анна попятилась, пока не упёрлась лопатками в стену. Захотелось заорать, но голос застрял где‑то в горле. Тело вспомнило: его руки на плечах, его кулак у виска, его дыхание — горячее, злое. Она сжалась, втянула голову, зажмурилась. Ждала удара. Всегда приходил.
И тут — вой сирены. Не полицейской. Скорой. Звук рванул тишину, будто кто‑то полоснул ножом по плёнке. Луч света метнулся по стене, ослепил одного из мужчин. Они обернулись. В тот же миг с другой стороны грохнул мусорный бак. Кто‑то охнул, осел. Второй дёрнулся — и исчез в темноте переулка. Оттуда — глухие удары, сдавленный стон.
Тишина. Сирена удалялась. Улица снова пустая. Только мусор на мостовой, банка из‑под пива покатилась куда‑то, звякнула о бордюр. И запах страха — её собственный, кислый, липкий.
Анна стояла, не дыша. Поняла: это не случайность. Это он. Михаил. Его люди. Она не одна. И это пугало больше, чем Рома. Потому что от Ромы она знала, чего ждать. От этого — нет.
Достала телефон. Пальцы плясали. Набрала номер. Гудок. Ещё один.
— Алло, — голос Михаила ровный, будто он и правда ждал.
— Это Анна, — она прокашлялась. Голос сел. — Они… они пришли. Люди Ромы. Угрожали пекарне. Эмиру. Я…
— Я знаю, — перебил он спокойно. — Вы в безопасности. Они больше не побеспокоят.
— Откуда вы… как вы узнали?
— В этом городе мало что ускользает от меня. Вы под моей защитой, Анна. С вами ничего не случится. Пока я этого не допущу.
Слова как сталь. И как мёд. Она кивнула, хотя он не видел.
— Завтра утром за вами придёт машина. Отвезёт на работу. И заберёт. Это не обсуждается.
— Но я…
— Хорошо, — сказала она. Потому что спорить с ним — всё равно что спорить с цунами.
— До завтра, Анна.
Короткие гудки.
Она опустила руку. Смотрела на мокрый асфальт, на отражение неона в лужах. В голове — пустота. Только одна мысль: «Я сменила цепь на поводок. Просто поводок из кожи и хороших слов».
Ночью она не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала, как дом дышит трещинами и скрипами. Каждый шорох казался шагом. Каждый шаг — Ромой. А потом сквозь страх пробился другой образ — Михаил. Не лицо — тень. Огромная, спокойная, холодная. Она не знала, что хуже — тишина перед ударом или тишина перед обещанием.
Под утро ей приснилась пекарня в огне. Эмир с обожжёнными руками тянулся к ней, но она не могла дотянуться. А за спиной стоял Рома и улыбался. Потом из пламени вышел Михаил — высокий, в тёмном костюме, даже не запачканный сажей. Протянул руку. Она хотела взять её, но проснулась.
Серый рассвет застрял в окне, как рыба в сети. Часы показывали 6:30. Она встала, оделась, выпила воду. В зеркале — чужая женщина: бледная, с синяками под глазами, с руками, которые до сих пор помнили, как хрустят пальцы под ботинком.
«Через полчаса — машина».
Она знала: выбора нет. Но почему‑то сегодня это не пугало. Только утомляло. И где‑то на дне, там, где кончается усталость, теплилась слабая, глупая надежда: а вдруг этот тюремщик не будет бить? Или будет бить по‑другому?
За окном начинался новый день — с запахом гари, бензина и чужих обещаний. А внизу, у подъезда, уже ждала чёрная машина. Бесшумная. Терпеливая. Как удав.