Страница 3 из 59
Глава 2. Цена послушания
Флэшбэк. Квартира Анны и Ромы, несколько лет назад.
Она не хотела вспоминать. Но тело помнило всё — до мелочей. До скрипа половицы, до запаха перегара, до тяжести его руки на плече.
Тот вечер. Анна на кухне, моет посуду. Вода течёт, капли стучат по раковине — раз, два, три. Ритм, который можно считать, чтобы не сойти с ума.
Хлопок дверью — негромкий, но такой, что чашки в шкафу задребезжали. Она сразу поняла: Рома пришёл злой.
— Ты где была сегодня? — его голос из прихожей, даже пальто не снял.
— В пекарне. Ты же знаешь, — Анна не обернулась. Ошибка. Надо было смотреть ему в глаза, улыбаться, поддакивать.
— В пекарне? — шаги ближе, тяжёлые. — А я звонил. Ты не взяла трубку.
— Я забыла телефон…
Не договорила. Резкий рывок за плечо — почти вывих. Удар открытой ладонью в скулу. Голова мотнулась, во рту — металлический привкус.
— Не ври мне, сука.
Падение на пол. Тарелка, которую она мыла, разбилась — осколки впились в ладонь. Тонкая струйка крови потекла по коже. Боль от пореза — ничто по сравнению с тем, что началось потом.
Пнул в бок — раз, второй. Она свернулась калачиком, прикрыла голову руками. Он пнул по рукам — хрустнули пальцы. Крик вырвался сам собой, но она тут же зажала рот: знала, что крик бесит его ещё больше.
— Ты думаешь, ты имеешь право игнорировать меня? — наклонился, схватил за волосы, приподнял. — Ты — никто, поняла? Никто! Без меня ты сдохнешь на улице, как бездомная шавка.
Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Он смотрел на её лицо — расквашенное, распухшее — и вдруг что‑то изменилось в его глазах. Гнев не ушёл, но к нему примешалось что‑то другое. Голодное. Грязное.
Разжал пальцы — она упала на спину. Он навалился сверху: жилистый, как стальной канат, мышцы перекатывались под кожей. Его сила давила, как пресс, не оставляя ни щели, ни шанса. Пахло от него перегаром и потом — тяжело, тошнотворно.
— Ты всё ещё моя жена, — прошептал у самого уха. — И будешь делать то, что я скажу.
Рванул халат — пуговицы разлетелись, ткань затрещала. Она попыталась оттолкнуть его, но куда там: предплечья, твёрдые, как дубовые ветки, прижали её к полу.
— Не надо, Рома, пожалуйста, — прошептала, не надеясь уже ни на что.
Удар лицом об пол — второй, третий. Губа разбилась окончательно, зуб зашатался.
— Заткнись, тварь.
Он сорвал с неё трусы. Она сжала ноги, но он раздвинул их коленом — грубо, оставляя синяки на внутренней стороне бёдер. Ощутила, как его пальцы, грубые, с обломанными ногтями, входят в неё — сухо, больно, без капли смазки.
— Влажная уже? — усмехнулся. — Видишь, сама хочешь.
Она не хотела. Хотела исчезнуть, умереть, провалиться сквозь пол. Но он уже расстегнул ширинку, и она почувствовала, как горячее, твёрдое входит в неё рывком, раздирая изнутри. Крик — не от удовольствия, от боли. Он зажал ей рот ладонью:
— Тише, соседи услышат.
Двигался внутри неё, тяжело, ритмично, как поршень. Ей казалось, что её разрывают на части. Каждый толчок отдавался в разбитых рёбрах, в переломанных пальцах, в голове, которая гудела от ударов. Она смотрела в потолок и считала секунды. Десять, двадцать, тридцать — сколько он выдержит?
Кончил быстро — минута, может, две. Слез с неё, тяжело дыша. Поправил штаны. Посмотрел на неё: голая, в крови, с разбитым лицом, с чужой спермой, текущей по ногам.
— Приберись, — сказал, как ни в чём не бывало. — И свари мне ужин. Картошку с мясом.
Она не ответила. Смотрела в потолок. Ничего не чувствовала. Только пустоту. Такую огромную, что в ней могло утонуть всё — и боль, и стыд, и даже ненависть.
Он ушёл в спальню, включил телевизор.
Анна лежала на полу ещё час. Потом медленно встала. Подошла к ванной, включила воду. Смотрела, как красная вода кружится в сливе. Долго стояла под душем, пока вода не стала прозрачной.
Достала аптечку. Обработала раны — спирт щипал, но она не вздрогнула. Перевязала пальцы. Надела толстый халат с длинными рукавами — чтобы не было видно синяков.
И пошла на кухню — чистить картошку.
— Рома, ужин будет через час, — сказала, проходя мимо спальни.
— Молодец, — бросил он, не отрываясь от экрана. — Я же говорил, ты у меня умница.
Она улыбнулась. Автоматически. Той улыбкой, которую он требовал.
И подумала: «Хоть бы ты сдох. Хоть бы ты сгорел в аду». Но вслух не сказала.