Страница 18 из 59
Глава 14. Холодный расчёт и отзвуки битвы
Скорая приехала через десять минут, но Анне эти минуты показались вечностью. Она сидела на полу, прижимая к груди перетянутую руку, и смотрела, как Рому уводят под конвоем. Он молчал — не кричал, не ругался, только смотрел на неё. Тяжело, ненавидяще, с обещанием. Даже сквозь боль, сквозь кровь, сквозь унижение поражения он смотрел так, будто ещё вернётся.
Михаил стоял рядом, держал её за плечи, не отпуская. Его дыхание уже выровнялось, но на лице ещё застыла маска напряжения. Он не смотрел на Рому — только на неё.
— Всё кончено, — повторил он, но Анна не верила. Не могла поверить.
В машине скорой помощи врач обрабатывал рану. Осколок засел глубоко, пришлось накладывать швы. Анна смотрела в потолок, чувствовала боль, но не вздрагивала. Она привыкла терпеть. Только когда игла вошла в кожу в пятый или шестой раз, она закусила губу и закрыла глаза.
— Крепкая девушка, — заметил врач, не то с уважением, не то с удивлением.
Михаил сидел рядом на откидном сиденье. Он успел умыться, но кровь въелась под ногти — её, Ромы, своя. Он молчал, сжимая её здоровую руку. Тепло его ладони было единственным, что удерживало её в реальности.
В больнице Анну увезли на перевязку и обследование. Врачи нашли ещё несколько ушибов и царапин — на спине, на бёдрах. Следы падения на осколки. Ничего серьёзного, сказали они, но рука будет болеть ещё долго.
Михаил ждал в коридоре. Стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Игорь принёс ему чистую рубашку и кофе. Пил он не торопясь, думал о своём.
Когда Анну вывели, она была бледной, но на ногах держалась твёрдо. Повязка белела на рукаве больничной рубашки — чужой, слишком большой.
— Всё в порядке? — спросил Михаил, подходя.
— Да, — ответила она коротко. Потом посмотрела на него. — Ты тоже ранен.
— Царапины, — отмахнулся он. — Поехали домой.
В особняк вернулись под утро. Всё ещё пахло гарью и кровью. В холле работали уборщики — вывозили разбитую мебель, затирали пятна на паркете. Михаил провёл Анну наверх, в её комнату. Там было чисто, пахло розами. Окна заколотили фанерой после обстрела, но кто‑то уже заменил стёкла.
— Отдыхай, — сказал он, останавливаясь у двери. — Завтра поговорим.
— Подожди, — Анна взяла его за рукав. — Побудь со мной. Немного.
Он помедлил секунду, потом вошёл. Сел в кресло у окна, вытянув длинные ноги. Анна легла на кровать, подтянула колени к груди. Рана ныла, голова кружилась, но больше всего болело внутри. Там, где страх въелся намертво.
— Ты не должен был предлагать себя в обмен на меня, — сказала она тихо. — Это глупо.
— Возможно, — ответил он. — Но я бы сделал это снова.
— Почему?
Он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За фанерными листами уже серело небо.
— Потому что я не могу смотреть, как тебя убивают, — сказал он в спину. — И потому, что ты заслуживаешь жить.
— А ты? — спросила Анна. — Ты заслуживаешь?
Он обернулся. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — жёсткое, усталое, с глубокими тенями под глазами.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но я ещё не закончил то, что начал.
День прошёл в тревожной полудрёме. Анна то засыпала, то просыпалась от боли в руке — каждый раз резко, будто кто‑то дёргал за невидимую нить. Ей снились беспорядочные обрывки: школьный двор, мать, Рома с пистолетом, белые цветы, которые вдруг становились чёрными. В моменты пробуждения реальность казалась не менее сюрреалистичной: боль, запах лекарств, тишина, нарушаемая лишь отдалёнными голосами за стеной.
Михаил заходил несколько раз — приносил еду, проверял, не поднялась ли температура. Говорил коротко, не навязывался. Один раз она заметила, как он замер у окна, сжимая и разжимая кулак, будто боролся с желанием что‑то сказать. Но он просто поставил стакан воды на тумбочку и вышел, тихо прикрыв дверь.
Под вечер приехали Игорь и Дмитрий. Они собрались в кабинете Михаила — обсуждали, что делать дальше. Анна не слышала их разговоров, только угадывала по голосам: спокойные, деловые, без паники. Как будто ничего не случилось. Только изредка проскакивали резкие интонации — видимо, спорили о чём‑то.
Ей стало обидно. Мир рухнул, а они обсуждают это как бюджетный отчёт. Она сжала здоровую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль хоть немного отвлекала от чувства, будто её переживания — просто досадная помеха в их планах.
Вечером Михаил зашёл снова. Сел на край кровати, взял её здоровую руку. Его пальцы были тёплыми, но шершавыми — от старых мозолей и свежих царапин.
— Рома в тюрьме, — сказал он. — Его люди задержаны. Но у него остались связи на воле. Мы будем готовиться к ответному удару.
— В тюрьме? — переспросила Анна. — Он выйдет.
— Не скоро. У нас есть время.
— Времени на что?
Он посмотрел ей в глаза — прямо, без привычной уверенности. Впервые она увидела в его взгляде не только решимость, но и усталость, почти уязвимость.
— На то, чтобы ты научилась не бояться. И чтобы я научился доверять тебе.
Анна усмехнулась — горько, безрадостно.
— Доверять мне? Это ты мне должен доверять?
— А ты мне?
Она замолчала. Потом покачала головой.
— Не знаю. Ты спас мне жизнь. Но Рома тоже спасал — вначале. А потом бил.
— Я не он, — сказал Михаил.
— Все так говорят.
Он не обиделся. Погладил её пальцы большим пальцем — нежно, почти невесомо.
— Тогда я докажу. Делом.
Она хотела ответить, но усталость взяла своё. Глаза слипались, боль отступала волнами — то накатывала, то отпускала. Он помог ей лечь поудобнее, поправил одеяло, чуть задержав руку на её плече.
— Спи, — сказал он. — Завтра новый день.
Она закрыла глаза, чувствуя, как он выходит из комнаты. И подумала: «Может, он и правда не такой». Но вслух не сказала — решила подождать. Посмотреть, что будет дальше.
Где‑то за окном шумел город, но здесь, в комнате, было тихо. Только её дыхание да слабый стук сердца — медленный, неровный, будто проверяющий: можно ли верить?