Страница 16 из 59
Глава 13. Ловушка и осколки
Дни в загородной резиденции тянулись медленно, как живица. Анна привыкала к тишине — к тому, как поскрипывают половицы под ногами, как пахнет хвоя после дождя и озеро по утрам, к вечерним разговорам с Михаилом у камина. Но где‑то на краю сознания постоянно зудела тревога — не мысль даже, а ощущение, будто кто‑то следит. Рома не тот человек, который успокоится. Он будет искать. Он всегда искал.
Тот вечер начался обычно. Анна сидела в гостиной, читала книгу, которую привезла с собой — старую, потрёпанную, с карандашными пометками на полях. За окном смеркалось. В камине потрескивали дрова. Охрана за дверью переговаривалась вполголоса — слышно было, как кто‑то хмыкнул, потом засмеялся. Всё было спокойно. Слишком спокойно.
Первый удар прогремел неожиданно. Глухой взрыв — где‑то у ворот. Анна вздрогнула, выронила книгу. Стекло в окне задребезжало. Следом — автоматные очереди, крики, топот.
— Что… — она вскочила, но в этот же миг дверь распахнулась.
В комнату влетел один из охранников. Лицо красное, на лбу — кровь, рукав рубашки порван, на руке — ссадина. Он тяжело дышал, на виске пульсировала вена.
— Госпожа, быстро за мной! Прорыв периметра. Нас атакуют люди Ковалёва.
Сердце рухнуло в пятки. Рома. Он пришёл. Не дождался, не стал играть в поддавки — просто пошёл на штурм.
Она побежала за охранником. Коридор, лестница, ещё один коридор. Где‑то рядом стреляли. Взрывы. Стены тряслись. Анна чувствовала, как дрожат колени, но заставляла себя двигаться — шаг, ещё шаг, не останавливаться. Они вбежали в подсобку — без окон, заставленную коробками. Охранник толкнул её внутрь.
— Сидите тихо. Никуда не выходите. Михаил Сергеевич уже в курсе, он едет.
И он исчез, оставив её одну среди картонных ящиков и пыли.
Анна вжалась в угол, за спиной — холодная стена. В руках — ничего. Ни ножа, ни телефона. Только страх. Рома нашёл её. Опять. Как тогда, после первого побега. Как во второй раз. И в третий. В памяти всплыли обрывки: тёмная улица, звук шагов за спиной, хватка на запястье…
— Пожалуйста, — прошептала она, сжимаясь в комок. — Пожалуйста, только не снова.
За дверью раздалось:
— Она здесь! Я видел!
Шаги. Тяжёлые, быстрые. Анна замерла, зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В груди что‑то сжалось, дыхание перехватило.
Дверь вылетела с ноги. На пороге стоял Рома. Окровавленный, с пистолетом в руке. Волосы растрёпаны, глаза бешеные, на щеке — глубокая царапина, по ней стекала капля крови, упала на воротник.
— Вот ты где, сучка, — прорычал он. — Думала, спрячешься? Думала, этот Державин тебя спасёт?
Он шагнул вперёд. Анна попыталась отползти, но упёрлась в стену. Дальше некуда. Ладони вспотели, пальцы скользили по шершавой поверхности.
— Рома, пожалуйста…
— Заткнись! — Он подскочил, схватил её за волосы, рванул вверх. — Ты моя. Поняла? Моя! Я тебя никому не отдам.
Она закричала. Громко, на одной ноте. Он замахнулся. Пистолет. Тяжёлый. Холодный. Слишком близко.
Но не успел.
В дверях выросла фигура. Михаил. Весь в чёрном, с пистолетом в руке. Лицо — как маска, только глаза горят.
— Отпусти её, Ковалёв.
Рома обернулся, но руку не разжал. Дёрнул Анну за волосы, приставил ствол к её виску. Металл был ледяным, он обжёг кожу.
— А ты стреляй, Державин. Посмотрим, кто быстрее.
Анна слышала, как стучит её сердце — где‑то в ушах, в горле, в каждой клетке. В висках стучало так, что, казалось, вот‑вот лопнет кожа. Она сглотнула — во рту пересохло, язык прилип к нёбу.
— Ты не выйдешь отсюда живым, — сказал Михаил спокойно. — Отпусти её, и я дам тебе уйти.
— Смеёшься? — Рома усмехнулся. — Я пришёл за ней. И без неё не уйду.
— Тогда умрёшь здесь. Оба умрёте.
В глазах Ромы мелькнуло что‑то — сомнение? Страх? Но он быстро подавил его, сжал зубы.
— Не пойдёт, Державин. Ты её любишь. Я вижу. А значит — не рискнёшь.
Михаил молчал. Смотрел ему в глаза. Потом вдруг опустил пистолет.
— Ты прав. Не рискну. Поэтому предлагаю по‑другому. Отпусти её, и забирай меня. Я твой пленник. Я сто́ю дороже, чем она. Меня можно обменять на пол‑города.
Анна замерла. В голове — каша. «Он что, серьёзно? Отдать себя?..» Она хотела крикнуть «Нет!», но голос пропал. Вместо этого выдохнула хрипло:
— Михаил, не надо!
— Молчи, — оборвал её Рома, дёрнув за волосы.
Но этого мгновения хватило. Михаил бросился вперёд, сбил Рому с ног. Пистолет выстрелил — пуля ушла в потолок, осыпав всех штукатуркой. Анна упала на пол, и в тот же миг острая боль полоснула по руке. Рядом с ней разбилась хрустальная ваза, и один из осколков впился в предплечье, разрезая кожу до мяса. Она закричала — не от страха, от жгучей, невыносимой боли.
Рома и Михаил катались по полу, рыча, нанося удары. Ножи, кулаки, зубы. Кровь брызгала на стены — горячие капли попали Анне на щёку. Она машинально вытерла их рукавом, и ткань тут же прилипла к коже. Анна прижала раненую руку к груди, но кровь всё равно текла — горячая, липкая, заливала пальцы.
Она смотрела, не в силах пошевелиться. Михаил был сильнее, но Рома — злее, бешеный, как загнанный зверь. Он вцепился Михаилу в горло, сжимал пальцы, не давая дышать.
— Сдохни, — шипел он. — Сдохни, урод.
Анна знала, что надо действовать. Взгляд упал на пистолет, выбитый из чьей‑то руки. Он лежал в полуметре от неё, рядом с осколками вазы и каплями крови.
Она подползла, волоча раненую руку. Ладонь скользила по паркету — липко, противно. Пальцы нащупали холодный металл. Пистолет. Тяжёлый. Слишком тяжёлый для её руки. Она сжала рукоять — костяшки побелели. Вскинула оружие. Прицелилась. Мушка прыгала перед глазами. Плечо Ромы. Тёмное пятно куртки.
— Отпусти его, — выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал жалко, почти шёпотом. Потом она собрала остатки сил и выкрикнула: — Отпусти!
Рома поднял голову. Увидел пистолет — и вдруг расхохотался. Негромко, хрипло. Звук получился каким‑то сломанным, будто он сам не ожидал от себя такого.
— Ты? Стрелять? — он вытер рукавом губы, размазав кровь. — Да ты даже муху не убьёшь, тварь.
Анна сжала зубы. В висках стучало. В голове крутилось: «Не смогу. Не смогу…» Она посмотрела на Михаила — тот всё ещё лежал под Ромой, лицо искажено болью, глаза полузакрыты.
Вдох. Выдох. Пальцы дрожали на спусковом крючке. Она задержала дыхание, на секунду замерла — и нажала.