Страница 5 из 82
Фото Nelly'S (Элли Суюлдзоглу-Серайдари), беженки из Малой Азии, одной из первых гречанок-фотографов, добившихся международного признания.
И всё же, узрев издалека колонны Парфенона, Бабен не мог не растрогаться. Он понял, что слава «матери наук» — города, который «когда-то был предметом всеобщего восхищения», всё еще искрится в этих руинах. Задолго до неоклассического и романтического возрождения Древней Греции, задолго до филэллинистических увлечений
[4]
[Филэллинизм — любовь к греческой культуре. Филэ́ллины (греч. φιλέω, «люблю» и Ελληνες, «греки» — «друзья греков», представители общественности Европы и Америки, сочувствовавшие Греции и помогавшие ее борьбе за освобождение от турецкого ига в конце XVIII — начале XIX веков.]
, побудивших таких писателей, как лорд Байрон, рисковать своей жизнью за греков
[5]
[Поэт принял участие в Греческой войне за независимость (1821–1829), он национальный герой Греции.]
, отец Бабен почувствовал желание пройти по стопам Перикла, Сократа и Платона. Ведь миф об Афинах существовал всегда и никогда не угасал. Он зародился еще в античности, когда Перикл в знаменитой надгробной речи в честь героев, павших на поле брани, описанной Фукидидом, прославляет город как «школу всей Эллады». Он превозносит его демократический режим, но также подчеркивает страсть к искусствам, уважение к законам, тягу к развлечениям, характерные для его граждан. Перикл у Фукидида набросал идеальный портрет гармоничного и совершенного, богатого и процветающего полиса, где все живут свободно и счастливо. Мы, афиняне, говорит он, «развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа… Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца…».
Две фразы из речи Перикла сегодня выбиты на фасаде здания парламента на площади Синтагма. Они обрамляют Памятник неизвестному солдату, на котором высечена фигура умирающего древнего воина-гоплита с мечом, всё еще зажатым в левой руке. Одна из фраз Фукидида: «Μία Κλίνη κενή φέρεται εστρωμένη των αφανών» («Пустое ложе, приготовленное для пропавших без вести, останков которых не могут отыскать для погребения») — говорит нам о том, что уже в V веке до новой эры город чествовал своих безымянных павших или пропавших без вести воинов. Во время торжественных церемоний выставлялось пустое ложе в память об афинянах, сгинувших на поле боя, чьи тела так и не были найдены. Вторая фраза из надгробной речи, более торжественная и патриотичная, гласит: «Ανδρών έπιφανών πασα γη τάφος» («Гробница доблестных — вся земля»). Памятник неизвестному солдату, построенный в 1930 году, вызывает в памяти классический идеал Афин времен Перикла, к которой часто обращается современная Греция. Восстанавливая отношения с давно забытым прошлым, она в то же время стремится обрести новую идентичность, отличную от византийской, османской или балканской.
Президентская гвардия — эвзоны у Памятника неизвестному солдату на площади Синтагма
Сегодня почетный караул у Памятника неизвестному солдату несет президентская гвардия эвзонов. Эвзоны, в своих плиссированных юбках — фустанеллах, белых шерстяных чулках и красных ботинках с помпонами («царухах»), уже стали частью греческого фольклора, а их изображения можно увидеть в сувенирных магазинах. Даже их название «эвзоны» (εύζωνες — «хорошо подпоясанные») отсылает к классическому миру и несет в себе отголоски древних гомеровских эпитетов. И всё же сами греки продолжают называть президентскую гвардию старым просторечным словом «цольяс», τσολιάς, заимствованным из турецкого языка и означающим что-то типа «оборванец» — уничижительный эпитет, которым османы в 1821 году обзывали восставших за свободу Греции.
Впрочем, идеализация Афин началась задолго до Перикла. В 480 году до новой эры афиняне разгромили персидских захватчиков в морском сражении при Саламине и остановили их продвижение по Греции. Уже в пропаганде того времени столкновение с персидской империей приобретает черты эпохального сражения: Саламин стал окопом, где западная цивилизация противостояла восточным варварам, тем самым узаконив победу свободы над деспотизмом. Афины предстают как город, который своим мужеством и героической стойкостью спас всю Грецию. Через несколько лет после битвы при Саламине великий поэт Пиндар так воспевает славу победоносного полиса:
О блестящий,
Венком из фиалок увенчанный,
Песнью прославленный,
Славный город Афины,
Твердыня Эллады могучая.
Хотя, по правде говоря, уже в древности эти преувеличенные восхваления звучали фальшиво и искусственно:
«О фиалковенчанные!»
Стоило лишь услыхать вам приятное слово
О венках и фиалках — и в этот же миг вам уже не сиделось на месте.
Или если какой-нибудь ласковый льстец говорил о «блестящих Афинах»,
Он всего добивался от граждан, хотя и селедка бывает блестящей.
— язвил Аристофан в «Ахарнянах».
Спустя столетия английский писатель Уильям Теккерей, летом 1844 года прогуливаясь по улицам Афин, разочарованно отзывался о тех, «кого приводит в восторг этот город». Должен ли он, спрашивал себя писатель, воодушевляться Афинами только из-за тех «характеров, которые существовали здесь тысячу четыреста лет назад тому…». Должен ли подражать «йоркширским сквайрам», что «предаются поэтическим мечтам…» и «восхищаются Грециею, о которой ровнехонько ничего не знают»? Как, удивлялся автор, можно воспринимать всерьез Байрона, когда он восторженно поет о «наполнении кубка до краев самианским вином», хотя известно, что сам он всегда пил джин. «Как вы думаете, многие ли из англичан, приходящих поклониться могиле Сократа, — заключает Теккерей, — отказались бы дать ему цикуту?»