Страница 7 из 27
Кирилл прищурился.
— Какая ещё Алла Борисовна?
— Адвокат, — сказала я.
Он посмотрел на меня так, будто я ударила его.
— Ты уже побежала к адвокату?
— Нет. Позвонила. Бегать буду позже, когда куплю удобные кроссовки.
— Вера, ты понимаешь, что делаешь?
— Это у тебя сегодня фраза дня?
— Ты разрушаешь семью.
Я засмеялась. Нервно, коротко, но засмеялась.
— Ты подарил другой женщине кольцо. Изменял мне. А семью разрушаю я?
— При ребёнке не надо.
— Тогда сам не начинай при ребёнке.
Маша тихо сказала:
— Я могу уйти в комнату.
Сердце сжалось. Я подошла к ней, присела.
— Да, зай. Собери учебники, хорошо? И корм Семёну.
— А папа не заберёт Семёна?
Кирилл вздохнул раздражённо:
— Господи, Маша, при чём тут хомяк?
Маша вздрогнула. Я выпрямилась.
— При том, что он её.
Кирилл провёл рукой по лицу.
— Ладно. Забирай хомяка. Это сейчас главное, конечно.
— Для неё — да.
— А для тебя главное что? Наказать меня?
— Нет. Развестись.
— Ты не сможешь.
Комната будто стала меньше. Мама шагнула вперёд, но я подняла руку. Не надо.
— Почему?
Кирилл посмотрел на мою сумку.
— Потому что ты не знаешь, как жить одна. Ты последние годы занималась домом, Машей и своими копеечными текстами. Ты правда думаешь, что сможешь содержать себя, ребёнка, платить ипотеку, судиться со мной?
Мама тихо сказала:
— Осторожнее.
Кирилл даже не повернулся.
— Я говорю правду.
— Нет, — сказала я. — Ты говоришь то, что годами хотел, чтобы я думала.
— Вера, будь реалисткой.
— Я и стала. Поэтому собираю вещи.
Он сделал шаг ко мне.
— Я могу сделать так, что Маша будет жить со мной.
Вот теперь мама не выдержала.
— Вы это сейчас серьёзно сказали при ребёнке?
Из детской донёсся тихий стук. Что-то упало. Кирилл побледнел, но сразу собрался:
— Я сказал, что мы должны решать вопрос цивилизованно.
— Нет, — сказала я. — Ты сказал: «Я могу сделать так». Повтори, если смелый. У меня диктофон включён.
Он замер. Первый раз за всё утро он выглядел не злым. Испуганным. Я достала телефон из кармана и показала экран. Запись шла. Мама медленно улыбнулась.
— Привет Алле Борисовне, — сказала она.
Кирилл сжал кулаки.
— Ты записываешь меня?
— Да.
— В собственном доме?
— В нашей квартире. При свидетеле. После угрозы ребёнком. Да, Кирилл. Записываю.
Он молчал несколько секунд. Потом резко сменил тон.
— Вера, послушай. Я сорвался. Не надо это раздувать.
— Конечно.
— Я не хочу войны.
— Тогда не начинай.
— Ты сама начала с адвокатом.
— Я начала защищаться.
Он смотрел на меня, и я видела, как в нём крутится привычная схема. Надавить — не получилось. Напугать — не получилось. Обесценить — не сработало. Теперь будет мягкость. Сейчас он вспомнит, как мы когда-то были счастливы.
— Вер, — сказал он тише. — Мы же не чужие.
Вот. По расписанию.
— Были не чужие.
— Не говори так.
— А как?
— Ты знаешь, сколько всего было хорошего.
— Знаю.
— Маша. Наша квартира. Дача. Твои родители, мои родители. Мы же семья.
— Серьезно?
Он вздрогнул.
— Я ошибся.
— Нет. Ты выбрал.
— Я запутался.
— В каталоге украшений?
— Вера.
— Кирилл, хватит. Я забираю вещи. Завтра адвокат свяжется с тобой по разводу и соглашению о Маше.
— Я не дам развод.
— Это не разрешение на ремонт кухни. Твоё «не дам» не работает.
— Думаешь?
— Да.
Он вдруг усмехнулся.
— Ты стала очень смелой за одну ночь.
— Нет. Просто ты вчера перестал быть тем, кого я боялась потерять.
Вот это попало. Он отвернулся к окну. Несколько секунд молчал. Потом сказал:
— Полина беременна.
Тишина стала такой плотной, что я услышала, как в детской Маша застёгивает молнию на рюкзаке. Мама выдохнула:
— Ах ты ж..
— Мам, — сказала я тихо.
Кирилл повернулся ко мне. Лицо у него было усталое. Почти несчастное. Если бы я не знала его так хорошо, могла бы пожалеть.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так.
— А как хотел? После родов?
— Не надо.
— Что не надо? Считать сроки? Спрашивать, когда ты успевал? Интересоваться, почему выбирал кольцо со мной, если она уже носила твоего ребёнка?
— Я узнал недавно.
— И сразу купил кольцо.
— Ей было страшно.
Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё. Вот прямо всё.
Ей было страшно.
А мне, значит, было нормально. Мне можно было проказать кольцо на чужой руке, беременную любовницу, угрозу дочерью, разговоры про «ты не справишься» — и я должна была, наверное, достать чай, сесть напротив и сказать: «Бедный Кирилл. Как же тебе тяжело между двумя женщинами и собственной совестью».
— Ей было страшно, — повторяю я.
— Да.
— А мне сейчас что, по-твоему?
Он открывает рот. Закрывает. Не знает. Впервые за утро — не знает, что сказать.
— Вера..
— Нет. Ты сейчас молчишь.
— Я должен был..
— Ты должен был не спать с другой женщиной, пока твоя жена думает, что у вас сложный период. Он сжимает переносицу.
— Я не могу всё изменить.
— И не надо. Я сама изменю.
Маша выходит из детской с рюкзаком, клеткой и пакетом корма. Лицо у неё бледное.
— Мам, я готова.
Сердце падает. Она слышала. Не всё. Но достаточно. Дети всегда слышат достаточно. Кирилл делает шаг к ней.
— Маш..
Она отступает ко мне. Маленькое движение. Почти незаметное. Но он видит. И я вижу, как это его бьёт.
— Зай, — говорит он мягко. — Ты же понимаешь, папа тебя любит?
Маша кивает. Слишком быстро.
— Пойдёшь ко мне?
Она смотрит на меня. Я не вмешиваюсь. Хотя внутри всё кричит.
— Я с мамой, — говорит она.
Кирилл резко бледнеет.
— Почему?
Маша прижимает клетку.
— Потому что мама плачет.
Он замирает. Мама тихо забирает у Маши пакет с кормом.
— Пойдём, солнышко. Я помогу тебе надеть куртку.
Маша выходит в прихожую. Мама за ней. Мы остаёмся вдвоём. Кирилл смотрит на меня так, будто я у него что-то украла.
— Довольна?
Я даже не сразу понимаю.
— Чем?
— Настроила ребёнка.
— Она видела моё лицо. У нашей дочери больше сострадания ко мне, чем у тебя. И я рада, что она не похожа на тебя.
Он подходит ближе.
— Не делай из меня монстра.
— Я не делаю. Я просто больше не ретуширую.
— Полина беременна, — говорит он глухо. — Я не могу её бросить.
— А меня мог?
Он молчит. Спасибо хотя бы за честность тишиной. ьЯ закрываю сумку.
— Документы заберу.
— Вера, подожди.
— Нет.
— Что мне делать?
Вот теперь я смотрю на него по-настоящему.