Страница 15 из 27
— Повторите громче, — сказала мама. — У меня запись хуже, чем у Веры.
Он посмотрел на нас обеих с ненавистью.
— Отлично. Семейный подряд.
— Да, — сказала мама. — Женщины в нашей семье иногда объединяются. Привыкайте.
Кирилл вдруг поднял букет.
— Я приехал мириться.
Я посмотрела на розы.
— С кем? Со мной? С дочерью? С собственной репутацией?
— Я хотел поговорить нормально.
— Кирилл, нормальные разговоры не начинаются с «я за тобой» ребёнку, который не понимает, что происходит.
— А ты ей всё объяснила?
— Нет.
— Зато она всё услышала.
— Благодаря тебе.
Он сжал букет так, что обёртка зашуршала.
— Я завтра подам заявление.
— Куда?
— Посмотрим.
— Нет. Говори сейчас. В органы опеки? В полицию? В суд?
Он улыбнулся. Холодно.
— Ты же любишь записи. Запиши: я буду добиваться нормального порядка общения с дочерью.
— Нормального — пожалуйста.
— И проверю, в каких условиях ты её держишь.
Мама тихо сказала:
— В квартире у родной бабушки, с сырниками, хомяком и чистыми простынями. Ужасные условия.
— Ирина Павловна, — Кирилл резко повернулся к ней. — Не думайте, что ваш сарказм поможет Вере в суде.
— А ваш букет поможет?
Он посмотрел на розы. Потом вдруг бросил их на коврик у двери.
— Передай Маше, что я приходил.
— Она видела, — сказала я.
— И что я её люблю.
— Это ты сам должен ей доказать. Не через меня.
Он наклонился ближе.
— Ты ещё пожалеешь, что начала войну.
— Войну начал ты, когда решил сделать из ребёнка аргумент.
— Ты ничего не знаешь о войне.
— Зато быстро учусь.
Он развернулся и пошёл к лифту.
Мы с мамой стояли молча, пока двери не закрылись. Только после этого я поняла, что у меня дрожат колени.
Мама подняла с коврика букет двумя пальцами, как улику.
— И куда это?
— В мусор.
— Подожди. Сначала сфотографируем. «Муж пришёл за ребёнком с розами, потом бросил их у двери». Атмосферная деталь.
— Мам, ты невозможна.
— Я практична.
Она сфотографировала букет. Потом вынесла его на лестничную клетку к мусоропроводу.
— Красивые, зараза, — сказала она, возвращаясь. — Жалко, что от козла.
В квартире было тихо. Слишком тихо.
Я вошла в комнату. Маша сидела на диване, Семён в клетке стоял рядом. Дочь смотрела в одну точку. Не плакала.
Лучше бы плакала. Я села рядом.
— Маш.
— Я не хочу к нему сегодня.
— Я знаю.
— А потом?
— Потом мы сделаем так, чтобы ты встречалась с папой спокойно. Когда будешь готова. И чтобы никто тебя не тащил.
Она кивнула.
— Он правда любит меня?
У меня заболело всё лицо от усилия не расплакаться.
— Да.
— Тогда почему он так?
Вот это был вопрос, на который у взрослых обычно много красивых слов и ни одного нормального ответа.
— Потому что люди могут любить и всё равно вести себя плохо, — сказала я. — Любовь не делает человека автоматически правильным.
— А ты его любишь?
Мама застыла в дверях. Я посмотрела на дочь.
— Я любила.
— А сейчас?
— Сейчас мне больно.
Маша положила голову мне на плечо.
— Мне тоже.
Всё. Я обняла её. И наконец заплакала.
Не громко. Не навзрыд. Просто слёзы пошли сами, потому что держаться перед ребёнком — одно, а держать ребёнка, которому больно из-за твоего взрослого ада, — совсем другое.
Мама села с другой стороны и обняла нас обеих.
— Так, мои девочки, — сказала она уже мягко. — Плачем десять минут. Потом чай, бутерброды и звонок Алле Борисовне. Семён тоже может участвовать морально.
Маша всхлипнула:
— Семёну нельзя чай.
— Ему можно морально, я же сказала.
Через десять минут я правда позвонила Алле Борисовне. Она выслушала запись. Попросила отправить сразу.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
— Хорошо? — переспросила я. — Он пришёл за ребёнком.
— Именно. Пришёл без договорённости, давил, говорил при ребёнке, угрожал проверками. Это плохо для него и полезно для нас.
— Я не хочу, чтобы было «полезно для нас». Я хочу, чтобы Маша не сидела с лицом, будто её переехали.
Алла Борисовна помолчала.
— Вера, развод с человеком, который привык контролировать, редко бывает чистым. Но вы сейчас сделали правильно: не отдали ребёнка под давлением, не сорвались, записали разговор, не препятствуете общению в принципе. Завтра мы подготовим письменное предложение о порядке встреч.
— А если он опять придёт?
— Не открывать. Общение — письменно. Если ломится — полиция.
— Он отец.
— Отец — не пароль от любой двери.
Я закрыла глаза.
— Хорошо.
— И ещё. Вам надо подумать о деньгах.
Вот это слово упало на стол тяжелее всех остальных.
— Я знаю.
— У вас есть работа?
— Нерегулярная. Тексты. Редактура. До брака работала в журнале, потом ушла в декрет, потом Кирилл сказал, что мне удобнее брать проекты из дома.
— Ему было удобнее, — поправила адвокат.
— Да.
— Резюме обновляйте сегодня.
— Сегодня?
— Сегодня. Пока вы злитесь. Злость хорошо структурирует опыт.
Мама, сидевшая рядом, показала большой палец.
— Вера, — продолжила Алла Борисовна, — он будет бить по двум точкам: деньги и ребёнок. Значит, вам нужно показать, что вы не беспомощны. Работа, доход, место проживания, школа ребёнка, режим. Всё спокойно, всё документально.
— Поняла.
— И не встречайтесь с ним одна.
— Уже поняла.
Я отключилась.
Мама сразу пододвинула ко мне ноутбук.
— Резюме.
— Мам, я не могу сейчас.
— Можешь. Плакать будешь параллельно.
— Какая поддержка.
— Эффективная.
Я открыла старое резюме. Последнее обновление — пять лет назад. Пять.
Я смотрела на строки: редактор, автор, контент-менеджер, тексты для брендов, интервью, статьи. Когда-то это была я. Женщина, которая ездила на встречи, спорила с дизайнерами, сдавала номера, писала ночами и гордилась, что умеет зарабатывать словами. Потом родилась Маша. Потом Кирилл стал зарабатывать больше. Потом «зачем тебе офис, тебе же удобнее дома». Потом «возьми пару проектов, чтобы не скучать». Потом «ну что ты опять сидишь за ноутбуком, Маша же просит есть». Потом я стала женщиной, которая пишет тексты между супом, школой, стиркой и его настроением.
— Я всё потеряла, — сказала я тихо.
Мама поставила передо мной чашку.
— Не всё. Навык остался.
— Кто меня возьмёт после такого перерыва?
— Тот, кому нужен человек, который умеет работать. И не начинай петь похоронный марш. У тебя опыт, голова и злость. Редкое сочетание.
Маша подошла к столу.
— Мам, ты будешь работать?