Страница 88 из 96
60. Староста из Еремкино
Лев Стефанович ушел, а я осталась сидеть над тетрадями, переписывая списки. Солнце уже светило в полную силу и заглядывало в окна. Прасковья поставила самовар.
— Ты бы поела, барышня, — сказала она, ставя на стол миску с кашей. — Весь день на ногах, а в роте ни маковой росинки.
— Сейчас, Прасковья, — ответила я, не отрываясь от бумаг. — Дай только с этим разберусь.
Но разобраться не удалось — в дверь постучали. Елисей открыл, и на пороге появился Антип Алексеевич.
Староста из Еремкино был невысок, коренаст, с насупленными бровями и колючим взглядом из-под густых бровей. Одет он был в длинный армяк, подпоясанный ремнем с медной пряжкой. На голове — картуз, который он не снял, войдя в горницу.
— Звала, барышня? — спросил он, остановившись у порога.
— Звала, — я отодвинула тетради. — Проходите, садитесь. Будем говорить об оброке.
Он сел на лавку, не снимая картуза. Прасковья хотела было что-то сказать, но я взглядом остановила ее. Не тот случай, чтобы спорить о шапке.
— Записи вы принесли? — спросила я.
Антип Алексеевич полез за пазуху, достал потрепанную книжицу в черном переплете.
— Вот, — сказал он, кладя на стол. — Все как есть — дворы, души, промыслы.
Я взяла тетрадь, открыла. Почерк был мелким, торопливым, но разобрать можно было. Список дворов, имена, какие-то пометки на полях.
— Рассказывайте, — велела я.
Антип Алексеевич помолчал, потом начал, глядя в сторону:
— В Еремкино дворов сорок восемь. Душ мужского пола девяносто две. Женского — сто три. Стариков трое, все при деле — кто скотину пасёт, кто в огороде. Вдов — семь, сирот — четверо.
Он говорил сухо, будто доклад читал. Ни имен, ни подробностей — только цифры.
— А промыслы? — спросила я. — Чем люди кормятся?
— Рыбой в основном, — ответил он. — Озеро у нас большое было, рыбы много было, — он с укором на меня посмотрел. Кто ловит, кто солит, кто на рынок возит. Ещё огороды, скотина у кого есть.
— А ремесла? Кузнецы, плотники?
— Кузнец один, да тот старый, только подковы чинит. Плотники есть, но они больше по своей нужде работают.
Я слушала, и удивление росло. В Алешкино — плотники, швеи, кирпичники. В Еремкино — одна рыба и несколько вдов. Беднее, чем я думала.
— А вы сами, Антип Алексеевич? — спросила я. — Чем промышляете?
Он поднял на меня глаза — колючие, недоверчивые.
— Я староста, барышня. Помогаю людям. Сам хозяйство имею — корова, куры, огород. Рыбу ловлю, продаю.
— Значит, и вы рыбу продаете?
— Продаю, — ответил он коротко.
Я перелистнула страницу. На полях были какие-то цифры — видимо, долги.
— А это что? — спросила я, показывая.
Антип Алексеевич помялся.
— Записи старые, барышня. Кто кому должен. Не разобрался еще.
Я хотела спросить подробнее, но он перебил:
— Вы говорили об оброке, барышня. Так что с нас причитается?
Я отложила тетрадь.
— Оброк — три дня в неделю. Но платить можно не только работой. Деньгами, товаром — чем кто может.
— А рыбой?
— И рыбой, — кивнула я. — Но не по той цене, как торговцам. У меня своя цена.
Антип Алексеевич нахмурился.
— Это как же, барышня? Рыба у нас одна, и на рынке она стоит копейки.
— На рынке — копейки, — согласилась я. — А в оброк пойдёт по той цене, что я назначу. Чтобы людям было выгоднее работать, чем рыбу продавать за бесценок.
Он замолчал. Я видела, как ходят желваки под его щетинистыми скулами.
— А если не будет у людей денег? — спросил он глухо.
— Будут, — ответила я. — На корчме будут работать, на коптильне. Кто грамотный — учет вести. Кто умеет готовить — на кухне. Работа найдется каждому.
— Корчма, коптильня.. — Антип Алексеевич покачал головой. — Оно все хорошо, барышня, да люди привыкли по-старому.
— Значит, привыкнут по-новому, — твердо сказала я. — Потому что по-старому мы налог не выплатим и имение с деревнями и озерами потеряем.
Он поднял на меня глаза. Долго смотрел, потом кивнул.
— Ладно, барышня. Передам людям. Завтра же.
Я ждала, что он расскажет про свои дела или что-то спросит. Но староста встал, поклонился — не низко, как Лев Стефанович, а так, чуть наклонив голову.
— Позволите идти, работы полно.
— Идите, — сказала я.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь, пока Елисей откроет дверь. В сенях громыхнуло — наверное, задел что-то.
— Барышня, — тихо сказала Прасковья, когда дверь за ним закрылась. — Нелюдимый он. И себе на уме.
— Знаю, — ответила я. — Но другого старосты в Еремкино нет. Будем работать с тем, что есть.
Домна подошла и села рядом, приобняла.
— Ты заметила, Ольга? Он ни слова не сказал про то, сколько сам должен. И про долги в книге ничего не объяснил.
— Заметила, — вздохнула я. — Посмотрим, что потом будет.
Я переписала список из его тетради в свою, сверяя цифры. Многие записи казались странными — где-то суммы были завышены, где-то занижены. Но ничего, разберемся. Всему свое время.
Прасковья подала ужин. Я ела без аппетита, думая о Еремкино. О девяноста двух душах, которые смотрели на меня глазами своего старосты — недоверчиво и с опаской.
— Ничего, — прошептала я. — Привыкнут.