Алинкин цветочек

Я закрылась в ванной, включила воду и долго стояла под горячими струями, будто пыталась смыть с себя всё — прикосновения, запахи, воспоминания. Терла себя мочалкой, пока кожа не покраснела, и всё равно не могла избавиться от ощущения, что я грязная. Изнутри.

Вышла я только через полчаса, замотанная в полотенце, с мокрыми волосами. Мама уже накрыла на кухне: суп с фрикадельками, котлеты с пюрешкой и те самые пироги с капустой, которые я любила с детства.

— Садись, ешь, — скомандовала она. — В походах небось одними макаронами питались.

Я послушно села, взяла ложку, но кусок в горло не лез. Ковырялась в тарелке, делала вид, что ем, а сама думала, как спросить.. О чём? Я же не могу рассказать.

Мама села напротив, налила себе чай и смотрела на меня поверх кружки. Долго смотрела. Потом спросила:

— Алин, что случилось?

— В смысле? — я вздрогнула и уронила ложку. — Ничего не случилось. Всё нормально.

— Дочка, я тебя девятнадцать лет знаю, — мама поставила кружку. — Ты на себя не похожа. Глаза красные, сама бледная, ложку держишь как чужую. Рассказывай.

Я молчала. Смотрела в тарелку и молчала. Как ей рассказать? Мам, я в походе переспала с парнем, которого знаю всего ничего, мне было больно и страшно, а он говорил, что любит, и я поверила, а теперь не знаю, что делать, и ещё я подругу предала и, кажется, всё испортила.

— Алин, — мама накрыла мою руку своей. — Тёплой, сухой, надежной. — Ты можешь мне всё рассказать. Что бы там ни было.

И я сломалась.

Слезы хлынули сами, я закрыла лицо руками и зарыдала, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме за утешением. Только сейчас уже моя душа оказалась разбита вдребезги.

Мама подошла и обняла меня, прижала к себе, зашептала:

— Тише-тише, моя хорошая, тише. Всё будет хорошо. Я рядом.

Я рыдала у нее на плече, размазывая слёзы по лицу и не могла остановиться. Всё, что копилось эти два дня, выходило наружу — боль, страх, обида, чувство вины, разочарование.

— Я.. я такая дура, мам.. — всхлипывала я. — Такая дура..

— Почему дура? — мама гладила меня по голове. — Расскажи.

Я отстранилась, вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Посмотрела на неё — в маминых глазах не было осуждения. Только тревога и любовь.

— Я.. мы с Петей.. — начала я и замолчала.

Мама ждала. Не торопила, не договаривала за меня.

— В походе.. он в моей палатке ночевал.. — выдохнула я. — И мы.. ну..

Я не могла сказать это вслух. Просто не могла.

Но мама поняла. Она всегда понимала.

— Алинка, — тихо сказала она. — вы предохранялись?

Я покачала головой и снова разрыдалась.

— Я дура, мам. Я не подумала. Он говорил про любовь, про свадьбу, про детей.. А я даже не подумала. А теперь боюсь..

Мама обняла меня крепче.

— Всё хорошо. Всё хорошо, слышишь? — она говорила спокойно, уверенно. — Первый раз — это всегда страшно. Всегда не так, как в книжках. И мальчики.. они часто не понимают, что делают. Им кажется, что если любят, то можно всё. А девочке нужно нежнее, ласковее..

Я всхлипывала и слушала. Мама говорила, и каждое слово ложилось на душу бальзамом.

— Ты не дура, — продолжала она. — Ты живая. Ты поверила. Это нормально — верить тому, кого любишь. Плохо, если он этой верой воспользовался.

— Он не.. он хороший.. — начала я, но мама перебила:

— Я не знаю, какой он. Ты мне расскажешь, и я составлю своё мнение. Но сейчас не об этом. Сейчас о тебе. Ты как себя чувствуешь?

— Плохо, — честно сказала я. — Мне было больно. И страшно. А он не остановился. А потом говорил, что любит, и я подумала — может, так и надо? Может, я просто не понимаю?

— Больно не должно быть, — твердо сказала мама. — Если любят, не делают больно. Запомни это, дочка.

Я подняла на неё глаза.

— Но он же не специально..

— Алин, — мама вздохнула. — Я не знаю, специально или нет. Но ты сейчас сидишь и плачешь. Твои глаза красные, ты сама не своя. И это не похоже на счастье. Ты должна быть счастлива, если любишь и любима. А ты.. ты не похожа на влюблённую и счастливую.

Я молчала, потому что и сказать было нечего, мама была права.

— Что мне делать, мам? — прошептала я.

— Для начала — успокоиться, — мама погладила меня по щеке. — Всё остальное решаемо. Если вдруг беременность — мы справимся. Я с тобой. Если нет — будем дальше жить. Но ты должна понять одну вещь, Алинка.

— Какую?

— Ты никому ничего не должна. Ни ему, никому. Только себе. И если тебе с ним плохо — ты имеешь право уйти. Если он тебя не слышит — ты имеешь право не быть с ним. Любовь — это не когда терпишь. Любовь — это когда хорошо.

Я слушала, и эти слова прорастали внутри чем-то тёплым, спасительным.

— Я думала, что люблю его, — тихо сказала я. — А теперь не знаю.

— Вот и хорошо, что не знаешь, — мама улыбнулась. — Значит, будешь разбираться. Не торопись. Поживи, понаблюдай. Посмотри, как он с тобой, как с другими, как обещания выполняет. И тогда поймёшь.

Я вытерла слёзы. Стало легче. Не намного, но легче.

— Мам, а Светка на меня обиделась, — вспомнила я. — Петя её из палатки выгнал, даже не спросил у меня, и она на меня обиделась.

— Разберетесь, — мама пожала плечами. — Светка девка умная, отойдет. Ты просто поговори с ней, объясни. Или не объясняй, просто скажи, что была не права. Дружба проще, чем любовь, если дружба настоящая.

— А если я беременна?

— Если беременна — будем решать, — спокойно ответила мама. — Вместе. Я тебя не брошу, ты же знаешь.

Я снова уткнулась ей в плечо.

— Я так тебя люблю, мам.

— И я тебя, глупая. Очень люблю.

Мы долго еще сидели с мамой. За окном постепенно темнело, а на нашей кухне горел теплый свет, на подоконинке цвела в горшке моя любимая роза, очень редкого сорта. И впервые за эти два дня я почувствовала, что могу дышать.