Страница 16 из 67
— Галка, — сказал он тихо, так, чтобы не слышал портье. — Если что-то случилось — скажи мне. Я не кусаюсь. Ну, почти.
Она усмехнулась. Коротко. Без радости.
— Я знаю, — сказала она. — Просто… я устала.
Он кивнул. Открыл перед ней дверь. Они вышли в утренний город — мокрый, умытый дождём, пахнущий свежестью и бензином.
Сели в машину. Он завёл двигатель. Они поехали.
Всю дорогу до города они молчали. Галя смотрела в окно, на мелькающие поля, на серое небо, на лужи, в которых отражались провода. Андрей смотрел на дорогу. Его рука лежала на рычаге переключения передач — рядом с её коленом. Но он не касался её.
И это молчание было громче любых слов.
Когда они въехали в город, Андрей наконец заговорил.
— Я сегодня вечером свободен, — сказал он. — Приеду к тебе. Если ты не против.
Галя повернула голову. Посмотрела на него.
— Зачем?
Он усмехнулся. Но в усмешке не было уверенности — только лёгкая настороженность.
— Потому что хочу тебя видеть.
— Андрей…
— Зайка. — Он посмотрел на неё, не отрывая взгляда от дороги. — Я не знаю, что случилось этим утром. Но я вижу, что ты закрылась. И я хочу понять — почему.
Она молчала. Смотрела на свои руки — на пальцы, сжатые в кулак.
— Я приеду, — сказал он. — В восемь. Если не хочешь — не открывай. Я пойму.
Она кивнула. Медленно.
Машина остановилась у её дома. Он вышел, обошёл, открыл ей дверцу. Подал руку.
— Спасибо, — сказала она, выходя.
— Галь, — он взял её за запястье. Мягко. — Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
— Я не знаю, что ты придумала себе этим утром, — сказал он тихо. — Но я хочу, чтобы ты знала одно: между нами нет третьих лиц. Нет тайн. Нет «Марины», о которой ты думаешь. Есть только ты. И я.
Она замерла. Внутри неё что-то ёкнуло.
— Откуда ты знаешь, что я думаю про…
— Потому что я тебя вижу, — он усмехнулся. — Я всегда тебя вижу. Даже когда ты молчишь.
Он наклонился, поцеловал её в лоб — быстро, нежно.
— В восемь, — сказал он. — Жди.
И ушёл. Сел в машину, завёл двигатель, уехал.
Галя стояла на тротуаре, смотрела ему вслед. Дождь снова начинался — мелкий, моросью. Капли падали на волосы, на пальто, на ресницы.
Она развернулась и пошла в подъезд.
Поднималась на лифте, смотрела на своё отражение в зеркальных стенах — на усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на сжатые губы.
«Он сказал, что нет тайн, — думала она. — Но он не сказал, кто такая Марина».
Она открыла дверь квартиры, вошла, закрыла за собой. Сбросила пальто, сумку. Прошла на кухню, налила себе воды. Села за стол.
И впервые за долгое время — заплакала. Не от боли. Не от страха. А от усталости. От усталости бояться. От усталости придумывать худшее. От усталости быть той, кто всегда готов к удару.
Она плакала тихо. Без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, капали на стол, оставляли тёмные пятна на деревянной поверхности.
А потом она вытерла лицо рукавом, встала, пошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало.
— Хватит, — сказала она своему отражению. — Хватит бояться.
И отражение — впервые за долгое время — будто согласилось.