Страница 7 из 25
Глава 4. Укрощение строптивого
Телефонный звонок застаёт меня за разбором отчётов по закупке новых ортезов. Пластиковый
корпус аппарата на моём столе дребезжит так настойчиво, будто сам знает — новости плохие.
— Варвара Алексеевна, — в трубке слышится всхлипывание, а на фоне — грохот упавшего железа.
— Я больше не могу. Это не пациент, это какой-то… зверь! Генерал сказал, что мои упражнения
— «детсадовская разминка для умственно отсталых», и швырнул гантель в стену. Там теперь
дыра, а могла быть в моей голове! Я увольняюсь!
— Леночка, успокойся, — торопливо выдыхаю я, прижимая трубку плечом к уху и чувствуя, как
внутри закипает глухое раздражение. — Где сейчас этот пациент?
— В малом зале ЛФК. Сидит… злится так, что сердце останавливается. Я туда больше ни ногой!
Кладу трубку и судорожно втягиваю воздух носом. В кабинете пахнет старой бумагой и моим
остывшим чаем с чабрецом. Работа заведующей — это не только белые халаты и заумные диагнозы,
это ещё и постоянное латание дыр в чужом терпении. Я решительно встаю, поправляя халат,
который натянулся на бёдрах. Мои каблуки выбивают быструю дробь в тишине коридора, я едва не
бегу мимо палат, из-под дверей которых тянет кварцем и запахом каши.
У зала ЛФК на секунду замираю, успокаивая биение сердца. С той стороны двери доносится
тяжёлое, рваное дыхание и звук удара кулаком по кожаному покрытию кушетки. Глухой, плотный
звук.
Я рывком открываю дверь.
Зал встречает меня запахом резины, старых матов и разогретого мужского тела. Даниил Воронов
сидит на низком тренажёре, и его спина — огромная, изборождённая шрамами — кажется
чужеродным объектом в этом стерильном пространстве с зеркалами и шведскими стенками. На
генерале серая майка, промокшая на груди, и тренировочные штаны, из-под которых виднеются
его неподвижные, тяжёлые стопы.
— Значит, гантелями кидаемся, Даниил Викторович? — мой голос звучит сухо и звонко,
отражаясь от кафельных стен. — Решили, что здесь поле боя, а Леночка — вражеский диверсант?
Воронов медленно поворачивает голову. Его лицо пылает, на виске бьётся жилка, а в стальных
глазах столько ярости, что воздух в зале, кажется, становится гуще.
— Это не упражнения, Белова, — рычит он, и его бас вибрирует у меня в грудной клетке. — Это
издевательство. Зачем заставлять меня сжимать резиновый мячик, когда я должен учиться
ходить? Ты смеёшься надо мной?
Неторопливо подхожу к нему и беру с пола тот самый мячик — ярко-оранжевый, упругий,
пахнущий дешёвым латексом.
— Чтобы ходить, генерал, нужно сначала научить ваши нервы подавать сигнал. Ваши ноги сейчас
— как телефонная линия после обрыва. Мы чиним кабель, а вы плюёте в монтёра.
Я подкатываю стул и сажусь прямо напротив мужчины. Так близко, что чувствую жар, исходящий
от его тела. Его колено, обтянутое серой тканью, почти касается моего бедра, и кожу будто
покалывает.
— Руку, — сухо командую, протягивая ладонь.
— Что? — он недоверчиво хмурится.
— Руку дайте, Воронов. Будем делать «детсадовскую разминку» вместе.
Он нехотя протягивает огромную пятерню. Его ладонь горячая, шершавая от мозолей, она почти
полностью закрывает мою. Я вкладываю оранжевый мяч в его пальцы и накрываю его руку своей.
Мои пальцы, прохладные после кабинета, заставляют его вздрогнуть.
— Сжимайте, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Медленно. Чувствуете, как напрягается
предплечье?
Он сжимает, и под моей ладонью перекатываются его жёсткие сухожилия. Нас разделяет пара
сантиметров, и я вижу каждую золотистую искорку в его зрачках. Между нами начинает искрить —
и это не статическое электричество от резинового мата. Это чистая, концентрированная
враждебность, смешанная с чем-то густым и горячим.
— Ещё раз, — безжалостно требую я. — Сильнее!
— Ты дразнишь меня, Барби? — выдыхает он, и меня касается его мятное дыхание. — Садишься
так близко, трогаешь… Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?
— Я всегда так смотрю на пациента с нарушением проводимости, — я нарочито медленно провожу
пальцем по его запястью, там, где бьётся пульс. — Если он ведёт себя как капризный
мальчишка.
Его пальцы на мяче сжимаются так, что латекс жалобно попискивает.
— Мальчишка, значит? — его голос падает до опасного шёпота. — Хочешь проверить, на что
способен этот мальчишка, Варя?
— Хочу, чтобы этот мальчишка сделал ещё десять повторений, — я не отвожу взгляда, хотя
внутри всё дрожит от самоуверенного напора этого самца. — А потом мы перейдём к подъёму
стопы. И вы будете делать это до тех пор, пока я не увижу прогресс. Или пока вы не попросите
пощады.
— Я никогда не прошу пощады, — Воронов делает рывок вперёд, сокращая между нами дистанцию.
Его лицо теперь в сантиметре от моего, и я отчётливо вижу мелкие капельки пота над его
верхней губой.
— Вот и отлично, — я улыбаюсь, хотя моё дыхание сбивается. — Значит, переходим к шведской
стенке. Семён! Помоги пациенту занять позицию.
Резко встаю, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мои бёдра обтянуты тонким хлопком
халата, и я кожей чувствую, как Воронов сверлит меня взглядом, когда Семён помогает ему
перебраться к снаряду.
Следующий час превращается в изысканную пытку для нас обоих. Я стою за спиной генерала,
придерживая за талию, когда он пытается удержать равновесие, ухватившись за деревянную
перекладину. Вдыхаю ароматы лака и мела, а мои ладони горят от прикосновения к бёдрам
мужчины — твёрдым, как гранитные глыбы.
— Выше колено, Воронов! — громко приказываю, преодолевая гул в собственных ушах. — Не
жалейте себя!
— Да ты садистка, Белова! — хрипит он, и я вижу, как от напряжения у него на лбу вздувается
вена.
Генерал пахнет солью и звериным упрямством. Каждое его движение — это борьба. Каждое моё
касание — это вызов. Когда я поправляю его ступню, мои пальцы задерживаются на его лодыжке
чуть дольше, чем нужно. Я чувствую, как его тело отзывается на каждый мой жест — не болью, а
коротким, жадным импульсом.
В зале становится невыносимо душно. Кондиционер гонит холодный воздух, но он не спасает. Я
вижу, как Воронов смотрит на мои губы, когда я отдаю очередную команду. Вижу, как он