Страница 17 из 25
Глава 9. Вкус пепла
Тишина в отделении в последние дни кажется оглушительной. С того памятного скандала мой
телефон больше не разрывается от жалоб дежурных медсестёр, а Семён не заглядывает в кабинет
с виноватым видом.
Воронов затих.
Генерал превратился в идеальную машину по восстановлению собственного тела: безропотно ест
овсянку на воде, вовремя глотает таблетки и изнуряет себя в зале ЛФК так, что футболка после
занятий становится мокрой от пота. Он наотрез отказывается от помощи санитаров,
пересаживаясь в кресло сам, стиснув зубы и сжимая подлокотники до побеления костяшек.
Я давно уже остыла. Гнев, который казался таким праведным, выветрился, оставив после себя
липкий осадок стыда. Теперь, проходя мимо двенадцатой палаты, я невольно замедляю шаг,
надеясь услышать хотя бы одну едкую шутку или раскатистый бас Воронова. Но за дверью —
только шум телевизора или сухая тишина.
Мне не хватает его запаха — этого убийственного коктейля из мятной жвачки и пряного
мускуса, который раньше заполнял всё пространство. Ночью снятся его руки на моей талии, и я
просыпаюсь с колотящимся сердцем, глядя в темноту спальни. Гордость мешает зайти и просто
сказать: «Простите, Даниил Викторович, я перегнула палку».
Но всё меняется в четверг утром.
К входу в реабилитационный центр подъезжает огромный белый грузовик. Грузчики в синих
комбинезонах осторожно выгружают ящики, обмотанные пупырчатой плёнкой, а я замираю у окна,
не веря глазам. Это те самые реабилитационные системы с биологической обратной связью, на
которые мне трижды ставили жирный крест в Минздраве.
— Можешь не протирать глаза, Варвара Алексеевна, — главврач подходит сзади, довольно
потирая руки. — Твой «особый пациент» оказался благодарным человеком. Пара звонков — и наше
оборудование приехало спецрейсом, минуя все очереди.
Внутри меня что-то обрывается. Радость смешивается с острым чувством вины. Воронов сделал
это? Не для себя или для меня, а для всего нашего отделения. После всего, что я на него
вылила?
Срываюсь с места и почти бегу по коридору. В руках — папка с документами, которая служит
мне прикрытием, хотя пальцы дрожат так, что два раза выронила её по пути. У двенадцатой
палаты замираю на секунду, судорожно поправляю халат на бёдрах и торопливо стучу.
— Войдите.
Голос Воронова звучит сухо и подчёркнуто официально.
Толкаю дверь и вхожу.
Генерал сидит в кресле у окна, на коленях мерцает экраном планшет. На мужчине тёмно-серое
трико, подчёркивающее мощные бёдра, и чистая белая футболка. В палате пахнет свежестью и
крепким чаем.
Воронов не отрывает глаз от экрана. Его лицо — застывшая маска из гранита. Под моей
пристальной инспекцией не дрогнул ни единый мускул.
— Даниил Викторович, — начинаю я, и мой голос кажется мне чужим, слишком тонким и высоким
из-за волнения. — К нам только что доставили оборудование. Новые тренажёры, те самые...
Воронов поднимает голову, и я делаю шаг вперёд, надеясь поймать хотя бы тень его прежнего
взгляда — того самого, насмешливого и горячего. Но его глаза холодные, прозрачные, как лёд
на озере. В них нет ни злости, ни тепла. Только бесконечное, ледяное равнодушие.
— Рад за ваш центр, Варвара Алексеевна, — произносит генерал, и каждое слово падает между
нами тяжёлым камнем, образуя непробиваемую стену. — Надеюсь, это поможет вашим пациентам
быстрее вставать на ноги.
Слова благодарности, которые я репетировала в коридоре, застревают в горле, словно ком
сухой ваты. Хотелось сказать, как я тронута, как мне жаль за те слова про «балласт», но
отстранённость Воронова действует лучше ледяного душа.
— Да... спасибо, — судорожно сжимаю папку, чувствуя, как ногти впиваются в картон. —
Выражаю вам глубочайшую благодарность от администрации нашего центра. Мы крайне признательны
за ваше содействие. Это существенно повысит качество реабилитации наших пациентов.
— Не стоит благодарности, — он снова утыкается в планшет, давая понять, что аудиенция
закончена. — Рад был помочь.
Стою ещё секунду, глядя на его жёсткий профиль. Солнечный луч подчёркивает шрам на его
скуле, который кажется сегодня особенно бледным. Звук его дыхания — ровный, размеренный —
заполняет тишину палаты.
— У вас сегодня ЛФК в два, — делаю ещё одну попытку разрушить стену, что выросла между
нами. — Постарайтесь не переутомляться.
— Я сам разберусь со своим графиком, доктор, — бросает он, не поднимая глаз.
Помедлив несколько секунд, выхожу в коридор и закрываю дверь максимально осторожно. Сердце
ноет, а ладони, которыми я только что касалась дверной ручки, кажутся ледяными.
Я получила то, чего хотела, но почему-то эта победа на вкус напоминает пепел.
Воронов
Щелчок дверного замка звучит как финальный аккорд в затянувшейся прелюдии. Я держу лицо ещё
пять секунд, вглядываюсь в пустоту коридора через стекло двери, пока образ Вари не
растворяется окончательно. Только тогда позволяю плечам опасть, а из груди вырывается
хриплый, натужный выдох.
Всё то время, что она стояла здесь, я был натянут как струна. Спина, пресс, ноги — всё
превратилось в колоссальный мышечный зажим. Я демонстрировал сталь, независимость, гранит, а
теперь чувствую, как тело начинает ныть от этой непосильной статики.
Смотрю на свои руки: костяшки белые, пальцы свело судорогой. Хочется швырнуть этот чёртов
планшет в стену, встать на эти непослушные ноги, догнать Варю в коридоре и, прижав к стене,
рявкнуть прямо в лицо: «Хватит! Заканчивай этот официальный бред! Посмотри на меня как
раньше!»
Но я не двигаюсь. Воронов не бросает операцию на полпути. Ты хотела доктора и пациента? Ты
их получила. Я буду гнуть эту линию, пока ты сама не взмолишься о пощаде.
В палату заходит Семён. Его бодрое «Пора на ЛФК, Даниил Викторович» кажется мне
издевательством. Медбрат перевозит меня в зал, где уже блестит свежим пластиком и хромом то
самое оборудование. Мой трофей. Моё искупление.
Я заставляю Семёна закрепить меня на новом тренажёре с биологической обратной связью. Экран
перед глазами фиксирует каждое микродвижение, но мне плевать на графики.
Я начинаю работать.