Страница 8 из 19
Нормальный, рутинный, семейный разговор, от которого у меня мурашки бежали по спине. Настолько правильным и драгоценным он мне казался.
Я ел и периодически ловил на себе ее взгляды. Короткие. Изучающие. Аня смотрела на мои руки, спокойно лежащие на столе. На мой профиль. И в этих взглядах не было напряжения. Было лишь спокойствие. Она словно заново знакомилась с человеком, который носил лицо ее мужа, но больше не был им.
И вдруг эта утренняя симфония прервалась. Соня, которая только что активно расправлялась с последним сырником, внезапно замерла. Она аккуратно отложила вилку на край тарелки. Девочка подняла голову и обвела нас своим ясным, детским взглядом. Посмотрела на меня. Затем перевела взгляд на Аню, сидящую совсем рядом. Солнечный луч скользнул по ее веснушкам.
— Так здорово есть всей семьей, папа, мама, — совершенно искренне, с удовлетворением произнесла она.
Звук ее голоса повис в кухне. Я застыл. Моя рука с кружкой кофе остановилась на полпути ко рту.
Семьей. Папа. Мама.
Эти слова ударили в меня с самое сердце. Соня называла меня папой уже не в первый раз. Меня это безумно радовало и даже немного пугало. Но сейчас... сейчас она объединила нас. Назвала нас семьей в присутствии Ани. Она констатировала факт, который ее детская психика уже приняла как новую, нерушимую реальность. Папа больше не кричит. Мама больше не плачет. Они сидят рядом и пьют чай. Это и есть семья.
Я медленно опустил кружку на стол, стараясь не выдать дрожь пальцев. Не смог сдержать широкой, абсолютно искренней улыбки. А затем повернул голову к Ане. Внутри меня все сжалось от ожидания ее реакции. Как она отреагирует на это слово? Семья. Еще недавно это слово в контексте нас троих вызвало бы у нее истерический смех сквозь слезы ужаса. Начнет ли она отрицать? Испугается ли?
Аня замерла точно так же, как и я. Она смотрела на Соню. Ее пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Я видел, как в глазах промелькнули тени прошлого — воспоминания о завтраках, которые заканчивались битой посудой и криками. Воспоминания о том, как слово «семья» было для нее синонимом тюрьмы. Но эти мысли исчезли так же быстро, как и появились.
Она медленно перевела взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой лишь гудением холодильника. В ее глазах не было страха. В них была глубокая, пронзительная ясность. Она видела мою улыбку. Видела человека, который смотрел на нее и ее ребенка с обожанием, граничащим с благоговением.
Она сделала тихий, глубокий вдох, повернулась к дочери, и ее лицо озарилось такой нежной материнской улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание.
— Да, — сказала она. Одно слово. Две буквы. Но в них был заключен целый мир. Ее голос не дрожал. Он не был запуганным, надломленным или неуверенным. — Очень здорово, мое солнышко.
Я с облегчением вздохнул, чувствуя, как дрожь отходит на второй план. Чувства накатили с новой силой.
— Позвольте минутку внимания, — продолжая улыбаться, я задрал подбородок и добавил: — Я хочу официально заявить, что это были лучшие сырники в истории человечества. Кто-то должен выдать маме медаль.
Соня радостно захихикала.
— У меня нет медали, папа! У меня есть только наклейки с динозаврами!
— Наклейка с динозавром — это высшая награда в этом доме, — серьезно констатировал я. А потом приблизился к ней и добавил шепотом: — Давай наклеим их маме на лоб.
Соня тихо рассмеялась, пряча лицо за чашкой с чаем и глядя на маму с хитрецой.
Мы доели завтрак в атмосфере невероятной легкости. Когда тарелки опустели, мы принялись убирать посуду вместе. Я относил тарелки к раковине, она мыла их. Я вытирал. Это был немой, но идеально слаженный танец двух людей, которые делят одно пространство на равных.
— Ну что, чем займемся до обеда? — спросил я, вытирая руки полотенцем, разобравшись с последней тарелкой.
Соня, услышав нас, мгновенно убежала в свою комнату и через секунду появилась в коридоре, таща за собой огромную коробку нового конструктора, который мы купили ей в торговом центре.
— Будем строить замок! — заявила она.
— Спорить с принцессой опасно для жизни, — кивнул я. — Несите чертежи в гостиную, ваше высочество.
— Да! — посмеялась Соня и убежала.
Я обернулся к Ане. Она стояла у столешницы, протирая ее губкой.
— Составишь нам компанию? — спросил я, стараясь, чтобы это звучало как легкое предложение, а не как приказ. — Если у тебя, конечно, нет других планов. Можешь просто посидеть с нами, отдохнуть.
Аня на секунду замерла с губкой в руке. Еще пару дней назад она бы нашла предлог не приближаться ко мне, чтобы не мешать. Но сегодня...
— Да, — она положила губку на край раковины. Ее голос был спокойным. — Замок сам себя не построит.
Мы втроем прошли в гостиную. Солнце заливало комнату через большие окна, играя на ворсе пушистого ковра. Соня с грохотом высыпала сотни пластиковых деталей на пол.
Я опустился на ковер, скрестив ноги, и начал сортировать детали по цветам, как приказал наш маленький "прораб". Ожидал, что Аня по привычке сядет в дальнее кресло или на край дивана, обняв подушку, как она делала это в прошлый раз. Но снова ошибся.
Аня подошла к дивану, но не стала садиться на него. Вместо этого она грациозно опустилась прямо на ковер, оказавшись напротив меня, по другую сторону от горы конструктора. Она поджала под себя ноги, поправила кардиган и, взяв в руки схему сборки, серьезно посмотрела на нас с Соней.
— Итак, — сказала она, и в голосе послышались довольные, смешливые нотки, — я отвечаю за стены. Вы, Максим... будете строить крышу. Постарайтесь, чтобы она не упала на принцессу.
Я усмехнулся, принимая правила игры.
— Обижаете. Моя архитектурная компания дает пожизненную гарантию.
Соня радостно завизжала, ныряя в кучу деталей. Я сидел на полу своей гостиной и собирал замок. Напротив меня сидела невероятно красивая женщина, которая больше не прятала свой взгляд. А рядом смеялся ребенок, назвавший нас семьей.
Моя старая жизнь, с ее миллиардами, одиночеством и бесконечной гонкой за властью, окончательно растаяла, как утренний туман. Жизнь Максима также исчезла. Все изменилось. Не до конца, но уже заметно.
В какой-то момент, передавая Ане красную деталь от стены замка, я случайно коснулся ее пальцев своими. Она не отдернула руку, а спокойно приняла деталь. Это чувство показалось мне таким же дорогим, как и смех дочери. Я никому не позволю отнять его у меня