Страница 12 из 19
Она увидела рабочий стол у окна. Увидела ровные ряды коробочек с профессиональной пастелью, акварелью, стопки фактурной бумаги. Ее глаза скользнули вправо, к этажерке. Там, поблескивая металлом, лежали десятки тюбиков с дорогой масляной краской. Целый лес новых кистей разного калибра торчал из стеклянных банок.
В углу стояло уютное кресло, в котором можно было свернуться калачиком. Комната пахла новым холстом, деревом, льняным маслом и тонким, едва уловимым ароматом пигментов. Для художника этот запах — как кислород для утопающего.
Аня стояла неподвижно. Ее руки безвольно опустились. Она даже не моргала, словно боясь, что если она закроет глаза хотя бы на долю секунды, все это великолепие растворится в воздухе, и она снова окажется в пыльном, темном кабинете.
Я тихо зашел следом за ней и бесшумно прикрыл дверь. Я не торопил ее. Дал ей время впитать каждую деталь.
Медленно, как во сне, Аня сделала несколько шагов к рабочему столу. Там, в самом центре, прямо под лучами утреннего солнца, лежали ее старые, потертые картонные папки, которые я вчера нашел. Верхняя папка была открыта. На ней лежал рисунок Сони.
Она издала короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Ее руки затряслись. Она подняла ладони к лицу, прикрывая губы. Затем посмотрела на мольберт, на краски, снова на свои старые работы, вытащенные из небытия.
Она не могла поверить своим глазам. Масштаб произошедшего просто не укладывался в ее голове. Человек, который с яростью ломал ее кисти и топтал холсты, называя это "грязью", сейчас своими собственными руками выстроил для нее этот храм.
Она медленно повернулась ко мне. Ее глаза были полны слез. Лицо побледнело от шока. Я понял, что пора. Сделал два шага вперед, сокращая дистанцию. Остановился совсем близко. Так близко, что мог уловить тепло ее тела.
Она не отшатнулась. Просто смотрела на меня с глазами, полными надежды и искренней радости, которую она подавляла.
Я протянул руку. Медленно, открыто, чтобы она видела каждое мое движение. Моя большая ладонь аккуратно накрыла ее маленькую ладонь. Я переплел наши пальцы.
Аня вздрогнула, опустив взгляд на наши сцепленные руки. Контраст был разительным. Моя рука, способная сломать человеку челюсть, сейчас бережно держала ту самую руку, которая создавала красоту на холсте.
— Аня, — начал я тихо. Она снова подняла на меня глаза. Первая слеза скатилась по ее щеке. — Послушай меня. То, что я делал раньше... то, как я вел себя с тобой... этому нет оправдания. Я был чудовищем, и ненавижу себя за это.
Она судорожно вздохнула, пытаясь подавить рвущиеся наружу рыдания. Я продолжил:
— Но хуже всего хуже всего было то, что я пытался убить в тебе это, — я кивнул в сторону мольберта и ее старых рисунков. — У тебя невероятный, потрясающий талант. А я, из-за своей ничтожной, жалкой гордыни, заставил тебя спрятать его. Ты можешь не прощать меня за это. Я не заслужил прощения.
Она замотала головой, слезы полились сплошным потоком.
— Максим, не надо... — прошептала она, всхлипывая.
— Мне невыносимо стыдно за то, как я поступал, — я продолжил уверенным голосом. — Прошлого не исправишь, но позволь мне хотя бы попытаться загладить вину.
Я отпустил ее руку. Полез в карман брюк и достал небольшую, прохладную металлическую вещь. Снова взял ее за руку, раскрыл ладонь и вложил в центр связку из двух ключей. Затем закрыл ее пальцы. Аня посмотрела на свои руки, сжимающие ключи. Она не понимала, что происходит.
— Это твоя комната, — сказал я, улыбнувшись. — Твоя личная мастерская. У меня нет копий ключей. Ты можешь рисовать здесь днем и ночью. Можешь отдыхать. Можешь делать все, что пожелает твоя душа.
Она резко вскинула голову. Ее глаза расширились так, что стали казаться огромными. Право на запертую дверь. В доме тирана не бывает запертых дверей. Жертва должна быть доступна в любой момент. Отдать ей ключи от комнаты, позволить отгородиться от монстра — это был не просто подарок. Это была безоговорочная капитуляция моей власти. Передача контроля.
— Ты... — ее губы задрожали так сильно, что она не смогла закончить фразу.
Она посмотрела на связку ключей. Затем на залитый солнцем чистый холст. Затем на меня. И сдалась. Многолетняя броня, выстроенная из страха, унижений и подавленных желаний, треснула по швам и рассыпалась в пыль прямо на моих глазах.
Аня издала громкий, горький, но, одновременно с этим, невероятно искренний всхлип. Она уронила ключи на пол. Они со звоном ударились о паркет, но она не заметила этого.
Аня сделала короткий, порывистый шаг вперед и бросилась ко мне. Уткнулась в мою грудь так сильно, что я едва не потерял равновесие. Ее руки метнулись вверх, обвились вокруг моей шеи, вцепившись в ткань футболки.
Это была не тихая, забитая истерика, к которой Аня привыкла. Она плакала так, как плачут люди, которых вытащили из-под завалов после землетрясения. Она выплескивала всю ту боль, когда смотрела на свои сломанные кисти. Весь тот мрак долгих лет.
Я не колебался ни секунды. Мои руки обхватили ее спину. Я прижал ее к себе крепко, надежно, пряча от всего мира. Уткнулся носом в макушку, вдыхая запах волос.
— Тише, ну чего ты, — улыбнулся я, чувствуя невероятное облегчение и бурлящие эмоции. — Все хорошо. Теперь все будет хорошо.
Я начал медленно, ритмично гладить ее по волосам, по вздрагивающей спине, успокаивая, укачивая, словно ребенка.
— Спасибо... — выдавила она сквозь рыдания, все сильнее вжимаясь в меня. — Спасибо тебе... Максим. Спасибо...
Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание. А я стоял посреди комнаты, прижимая к себе плачущую женщину, и понимал, что прямо сейчас, в эту самую минуту, мы перешагнули черту. Стали ближе. Не физически, а духовно.
Аня поняла, что я не просто играю в «хорошего мужа». Она поверила, что я действительно вижу в ней личность, ценю ее талант и готов защищать даже от призраков своего собственного прошлого.
Мы простояли так очень долго. Постепенно ее рыдания стихли, перейдя в судорожные вздохи. Но она не отстранилась. Осталась в кольце моих рук, положив голову мне на грудь, слушая стук моего сердца.
Солнце поднималось все выше, заливая комнату светом, отражаясь от белого холста. И я совершенно точно знал — этот холст больше никогда не будет пустым. Как и наша жизнь.