Страница 11 из 19
Глава 5
Глава 5
Как бы сильно мне не хотелось порадовать Аню сразу, но вчера вечером я так и не показал ей комнату. Когда они вернулись с прогулки, Соня была настолько уставшей и перевозбужденной от пиццы и каруселей, что начала капризничать. Аня тоже выглядела вымотанной. Я понял, что момент упущен. Эмоциональный фон был неподходящим. Поэтому просто запер дверь бывшего кабинета на ключ, сказав, что сюрприз может подождать до завтра.
Ночь я провел в гостиной на диване, почти не сомкнув глаз. Я ворочался, слушал тиканье настенных часов и прокручивал в голове предстоящий разговор.
Утро выдалось ясным. Примерно в шесть я встал, принял душ, стараясь не шуметь, и сварил кофе. Квартира была погружена в ту особенную, сизую предрассветную тишину, когда город за окном еще только начинает просыпаться.
Соня спала в своей комнате. Я знал, что она проснется не раньше восьми. У меня было около часа идеального, нетронутого времени. Я поставил чашку на столешницу, заварил чай и, взяв кружку, направился по коридору к спальне.
Дверь была приоткрыта. Аня всегда оставляла щель, чтобы слышать, если дочь заплачет ночью. Я тихо толкнул деревянную створку и переступил порог. В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь бледным светом, пробивающимся сквозь щели в жалюзи.
Аня спала. Она лежала на правом боку, подтянув колени к животу, укрывшись одеялом до самого подбородка. В этой огромной, широкой двуспальной кровати ее хрупкая фигурка казалась совсем крошечной. Потерянной. Я остановился рядом и просто смотрел на нее.
Светлые волосы разметались по белой наволочке. Дыхание было ровным, тихим. Во сне с лица исчезла та вечная настороженность. Сейчас она выглядела просто молодой, очень красивой и беззащитной женщиной.
И внезапно меня накрыло волной злости. Максим был идиотом. У него было все. Была эта женщина — умная, тонко чувствующая, преданная. Когда-то она выходила за него по любви. Когда-то она засыпала на его плече, прижимаясь к нему. У него была привилегия просыпаться рядом с ней, вдыхать запах ее волос, чувствовать тепло тела в этой самой кровати. У него была возможность любить и быть любимым так, как об этом пишут в книгах.
А он... он променял все это на дешевое чувство превосходства. На возможность самоутверждаться за счет слабого. Он выстроил вокруг себя империю страха, превратив собственную спальню в место, где его жена спала на самом краю матраса, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить «хозяина». Он потерял самое ценное, что может быть у мужчины, — право быть защитником для своей жены. И единственное хорошее, что сделал Макс – в один из дней перестал ночевать с ней в одной кровати.
Меня корежило от осознания того, что эти руки когда-то причиняли ей боль. Что это лицо было для нее символом ночного кошмара. Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено бьющееся сердце. Прошлое мертво. Я здесь, чтобы написать новую историю.
Я неслышно подошел к кровати и остановился с ее стороны. Медленно, стараясь не скрипнуть пружинами, опустился на самый край матраса. Он чуть прогнулся под моим весом. Аня заворочалась. Я замер, не дыша. Протянул руку и аккуратно коснулся ее плеча поверх одеяла.
— Аня... — прошептал я тихо.
Женщина пожмурилась. Ресницы дрогнули, и глаза распахнулись. Первой реакцией был испуг. Инстинкт самосохранения сработал быстрее сознания. Она дернулась, вжимаясь в подушки. Зрачки расширились. Муж сидит на краю кровати ранним утром. Раньше это означало только одно: он чем-то недоволен, или просто не в духе. День начнется со скандала или побоев. Но затем ее взгляд медленно опустился на кружку в моей руке.
Я убрал руку и, отсев чуть подальше, протянул ей кружку.
— Тише. Это я, — голос звучал тихо, трепетно. — Вот, чай.
Паника, вспыхнувшая в ее глазах, начала оседать так же стремительно, как и появилась. Ее мозг, проанализировав интонацию, выражение моего лица и мягкость прикосновения, дал отбой тревоге.
Она моргнула пару раз, фокусируя на мне сонный взгляд. Напряжение покинуло ее тело. Она чуть приподнялась и неуверенно приняла напиток. И тут произошло чудо. Маленькое, бытовое, но невероятно значимое чудо. Аня, сделав первый глоток, взглянула мне в глаза.
— С-спасибо. И… доброе утро. Который час? — прошептала она.
Я почувствовал, как внутри становится теплее. Она сказала «доброе утро» совершенно спокойно. Без страха.
— Почти семь, — я улыбнулся. — Прости, что разбудил так рано. Соня еще спит, так что у нас есть немного времени.
Аня сделала еще один глоток и, отставив кружку на прикроватную тумбу, вернулась взглядом ко мне.
— Что-то случилось?
— Случилось, — я кивнул и поднялся с кровати. — Вчерашний сюрприз готов к презентации. Одевайся. Умывайся. Жду тебя в коридоре.
Я развернулся и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Специально оставил ее одну. Хотел дать ей пространство, чтобы она могла спокойно собраться, не чувствуя на себе моего взгляда, не торопясь и не нервничая. Доверие строится из таких вот мелких деталей. Из уважения к чужим границам.
Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене рядом с запертой дверью бывшего кабинета. В руке сжимал ключ. Ладони немного вспотели. Я, человек, который когда-то хладнокровно увольнял советы директоров, сейчас нервничал, как школьник перед первым свиданием.
Через десять минут дверь спальни открылась. Аня вышла в коридор. На ней были простые домашние брюки и свободный бежевый свитер. Волосы она собирать не стала.
Аня выглядела свежей, но в ее глазах все равно плескалась легкая тревога, смешанная с любопытством. Неизвестность все еще пугала ее. Она подошла ко мне, остановившись в паре шагов.
— Я готова, — тихо сказала она.
— Отлично, — я отлепился от стены и вставил ключ в замочную скважину. Щелчок механизма прозвучал в утренней тишине неестественно громко. Я нажал на ручку, толкнул дверь внутрь и сделал шаг в сторону, освобождая ей проход. — Проходи.
Аня сделала неуверенный шаг. Переступила порог. И застыла, словно налетев на невидимую стену. Утреннее солнце заливало комнату золотистым светом. Оно отражалось от стен, путалось в белой тюли на окнах, заполняло пространство ощущением невероятной легкости.
Аня не удержалась и охнула. Прямо по центру комнаты, в самых ярких лучах солнца, гордо возвышался студийный мольберт. На нем стоял белоснежный, нетронутый холст. Ее взгляд, расширенный до предела, начал лихорадочно метаться по комнате.