Страница 8 из 33
— Для меня это не «и всё», — сказала Анна, и в её голосе прорвалась злость. Не на него — на обстоятельства. — Для меня это полторы зарплаты. Это возможность спасти жизнь. Я не привыкла просить. Я вообще никогда не прошу. Но сейчас мне не у кого больше попросить.
— Спасти жизнь? — он наклонился вперёд. — Чью?
Анна молчала. Ей было стыдно. Стыдно за то, что она сейчас скажет. Стыдно за то, что она плачет из-за собаки, когда люди плачут из-за рака и смертей близких.
— Щенка, — сказала она тихо. — В приюте. Ему нужна операция. Если я не заплачу завтра, он умрёт. У меня нет этих денег. Я отдала всё на аренду и корм для собак. Я не знаю, куда ещё идти.
Она замолчала, потому что голос дрогнул. Она смотрела в стол, не поднимая глаз. Боялась увидеть в его лице жалость или, что хуже, презрение.
Дмитрий молчал. Долго. Так долго, что Анна уже собралась встать и уйти, чтобы не позориться дальше.
— Вы работаете в приюте? — спросил он вдруг.
— Нет. Я волонтёр. Прихожу по выходным. Гуляю с собаками. Помогаю чем могу.
— И вы переводите им деньги?
— Каждый месяц. Пять-семь тысяч. Это почти всё, что у меня остаётся после аренды и еды.
Он снова замолчал. Анна наконец подняла глаза. Дмитрий смотрел на неё странно — не как на нищую, не как на аферистку. Он смотрел так, будто видел её впервые. Настоящую. Без маски, без платья, без попыток казаться сильной.
— Пятнадцать тысяч, — повторил он. — Это всё, что вам нужно?
— Да.
Он достал телефон, что-то сделал и через минуту сказал:
— На вашу карту придут деньги. Двадцать пять тысяч. На операцию и лекарства.
Анна открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.
— Не спорьте. Я не даю в долг. И не аванс. Это подарок. Бесплатно. Потому что вы делаете доброе дело, а в этом мире и так мало добра. И потому что, — он сделал паузу, — вы первая за долгое время, кто попросил меня не о себе.
Анна не знала, что сказать. Её телефон пиликнул. Она открыла приложение банка. На счёт пришло двадцать пять тысяч.
Слёзы хлынули сами. Не тихие, не скрытые — настоящие, благодарные, солёные. Она закрыла лицо руками и заплакала прямо в ресторане, за столиком с белой скатертью, под музыку, которую играл пианист в углу.
— Ну что вы, — сказал Дмитрий растерянно. Он не привык, чтобы при нём плакали. Обычно его женщины плакали только от обиды, когда он уходил. А эта плакала от благодарности за то, что он спас чью-то маленькую жизнь.
— Извините, — всхлипнула Анна, вытирая лицо салфеткой. — Я не хотела. Просто... этот щенок. Его хотели утопить. Пять щенков завязали в пакет и выбросили в бак. Двое умерли. Трое выжили. Шустрик — самый маленький. Он такой рыжий, с белым пятном на лбу. Он мне ладонь лижет, когда я его беру на руки. Он слабый, но он борется. А я не могу ему помочь. Вернее, не могла. Теперь смогу. Спасибо вам.
Дмитрий слушал, не перебивая. Когда она закончила, он сказал:
— Как называется приют?
— «Добрый пёс».
— Я переведу туда ещё сто тысяч. На корм и вакцины. Когда будет операция — сообщите мне, как прошло.
Анна подняла на него глаза. Она не верила. Сто тысяч. Просто так. Он даже не был уверен, что она не врет. Он мог проверить, конечно, но проверять, похоже, не собирался. Он просто поверил.
— Почему вы это делаете? — спросила она. — Вы меня не знаете. Я для вас — чужая девушка, которая плачет в ресторане из-за собаки.
Дмитрий помолчал. Потом ответил, глядя куда-то в окно, на вечерний Кутузовский:
— Потому что я тоже когда-то просил. И мне отказали. Я был маленький, у меня умерла мама, я просил папу не жениться на другой. Он женился. И мачеха сделала всё, чтобы я вырос циником. Я вырос. Но иногда, очень редко, я вспоминаю того мальчика, который просил. И думаю: если бы тогда кто-то дал ему не деньги, а просто сказал «я с тобой» — может, он не стал бы таким, как я.
Он замолчал. Анна смотрела на него, и перед ней сидел уже не мажор, не сын босса, не циничный прожигатель жизни. Перед ней сидел мужчина, которого тоже когда-то предали. Который тоже рос без матери. Который знал, что значит быть одному.
— Я с вами, — сказала Анна тихо.
Он посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то тёплое — совсем не похожее на ту надменность, с которой он встретил её в первый раз.
— Что? — переспросил он.
— Я говорю: я с вами. Не с деньгами, не с проектом. С вами. Если вам нужно, чтобы кто-то просто сказал «я рядом», — я скажу. Потому что вы это сделали для меня. В лифте. Вы не знали меня, но защитили. А теперь дали денег на щенка. Я не могу отплатить тем же — у меня нет денег. Но я могу быть рядом. Если вы позволите.
Дмитрий смотрел на неё так долго, что Анна начала жалеть о своих словах. Слишком откровенно. Слишком интимно. Он подумает, что она клеится к нему ради денег. Он подумает...
— Хорошо, — сказал он. — Будьте рядом.
Он протянул руку через стол. Она протянула свою. Он сжал её пальцы — не сильно, не по-деловому, а по-настоящему. Как будто они заключили договор, который никто не видел, но который изменит их обоих.
— Давайте поужинаем, — сказал он. — Не как клиент и сваха. Как просто люди. И расскажите мне про ваших собак. Всех. С кличками и привычками.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — настоящей улыбкой, не дежурной.
И они ужинали. Два часа. Говорили о собаках, о приюте, о том, как тяжело смотреть в глаза животным, которых никто не забирает. О том, как Герда, старая овчарка, каждое утро приносила Анне палку, чтобы та кинула, хотя у Герды болели лапы и она почти не могла бегать. О том, как Маруся, огромная алабайка, боялась грозы и пряталась в будке, дрожа всем телом.
Дмитрий слушал. Спрашивал. Смеялся, когда Анна рассказывала, как Бим, трусливый двортерьер, однажды убежал от собственной тени. Он был другим. Не тем, кого она встретила в ресторане два дня назад. Он был живым. Настоящим. Уязвимым.
Когда они вышли из ресторана, было уже темно. Дмитрий предложил подвезти её до дома. Она согласилась — потому что было поздно, метро уже работало с перебоями, а такси она не могла себе позволить.
В машине — большой чёрный внедорожник, который пах кожей и дорогим освежителем — они молчали. Неловкого молчания не было. Было спокойное, уютное молчание двух людей, которые только что открылись друг другу.
У её подъезда Дмитрий заглушил двигатель.
— Вот, — сказала Анна, показывая на хрущёвку. — Мои хоромы.
Он посмотрел на облезлую дверь подъезда, на гаражи-ракушки, на компанию мужиков у лавочки, которые с любопытством разглядывали его машину.