Страница 51 из 58
Он склонил голову к её пульсирующей жилке на шее, жадно втягивая аромат пробуждающейся течки. Когда его губы едва коснулись её кожи, Морган ощутил, как её тело содрогнулось в мощном спазме. Она была на грани. Один рывок — и она окончательно потеряет рассудок.
— Слышишь, как колотится твое сердце? — прошептал он в самую плоть её шеи, чувствуя, как его собственное самообладание рассыпается в прах. — Ты хочешь, чтобы я сорвал это платье прямо здесь, на этом столе, не так ли?
Её едва слышное «нет» прозвучало для него как самая сладкая музыка. Он видел её затуманенные глаза, видел, как она тает в его руках, и это торжество было лучше любого вина. На мгновение он позволил своей ауре выплеснуться — тяжелым, удушающим свинцом, окончательно подавляя её волю.
— Твоё тело — честнее тебя, моя несчастная «бета», — бросил он, резко отпуская её руки.
Морган развернулся и вышел, чеканя каждый шаг. Ему нужно было несколько минут, чтобы унять собственного зверя, который требовал вернуться и закончить начатое. Он знал: она осталась там, на столе, дрожащая и захлебывающаяся собственной нуждой.
Для него первый день течки стал моментом, когда многолетняя жажда наконец-то встретилась с реальностью. Весь особняк замер, погруженный в тяжелое, паточное марево. Запах Мими изменился: из тонкого мятно - вишнёвого аромата он превратился в густую, животную свежесть зимнего сада, который просачивался сквозь щели дверей, заставляя воздух вибрировать от электричества.
—
Пора!
— взвыл зверь внутри него, когда Морган переступил порог её спальни. –
Иди и возьми то, что по праву принадлежит вожаку!
Мими металась по влажным простыням, и её тело в полумраке спальни казалось вылитым из раскаленного золота. Когда Морган приблизился, она вскинула на него взгляд — затуманенный, лихорадочный, полный той самой пугающей нужды, которую он так терпеливо взращивал в ней таблетка за таблеткой. Теперь она была самкой в разгаре своей первой течки.
Морган не спешил. Он изводил её своим присутствием, медленно снимая одежду, позволяя подавляющей ауре заполнить каждый сантиметр комнаты. Он видел, как её соски мучительно твердеют, как её бедра непроизвольно разводятся, приглашая его.
Когда он наконец коснулся её, Мими издала звук, который Морган запомнил на всю жизнь — надломленный, горловой всхлип абсолютной сдачи. Он взял её жестко, без прелюдий, вколачиваясь в её горячее, узкое лоно с первобытной яростью. Кровать жалобно скрипела под весом его массивного тела, а её ногти оставляли глубокие кровавые борозды на его татуированной спине.
Морган упивался её реакцией. Он чувствовал, как её мышцы судорожно сжимают его член, как она выгибается, подставляя шею, как её пальцы путаются в его волосах. В порыве ослепляющего экстаза он припал к её шее.
—
Клейми её! —
приказал внутренний голос. —
Пусть каждая часть её тела знает своего хозяина!
Морган вонзил зубы в нежную кожу, оставляя глубокую, багровую метку. Мими зашлась в крике, который мгновенно перешел в стон наслаждения. В этот момент, когда он изливался в неё, заполняя её своим жаром, Морган почувствовал себя Богом. Он не просто взял её тело — он выжег в её сознании всё, что было до него.
Весь первый день прошел в этом безумном, лихорадочном ритме. Он брал её снова и снова, не давая прийти в себя, заставляя её принимать его орально, ласкать его губами до изнеможения, а затем снова втаптывал в матрас. К вечеру она уже не могла двигаться, только скулила, когда он отстранялся хотя бы на минуту.
Морган смотрел на неё — разметанную, помеченную, полностью стертую как личность — и чувствовал абсолютное, темное удовлетворение. Это был только первый день. И он собирался сделать так, чтобы она запомнила каждую его секунду.
Второй день, стал временем окончательного триумфа над её человеческой природой. Если в первый он брал её тело, то на второй он начал забирать её волю. Пик течки превратил Мими в пульсирующий сгусток нужды, и Морган, чувствуя это каждой клеткой своей кожи, решил довести её до абсолютного предела.
Морган превратил этот день в изнуряющую пытку удовольствием. Он не давал ей просохнуть, не давал ей прийти в себя. Он брал её медленно, с тягучей, почти садистской неторопливостью, заставляя мышцы судорожно сжиматься вокруг его тяжелого, горячего члена. Он видел, как её затуманенные глаза закатываются, как её губы беззвучно шепчут его имя, превращаясь в послушный инструмент его воли.
—
Да! Пусть стонет
! — бесновался зверь внутри, когда Морган перевернул её на живот, вжимая лицом в подушки и входя сзади — резко, глубоко, до самого основания. — Пусть чувствует мой вес. Пусть знает, что она — сосуд для моей страсти!
В середине дня Морган решил проверить, насколько глубоко вошла в неё покорность. Он усадил её на край кровати и, встав между её разведенных коленей, просто смотрел на неё, не касаясь. Мими, измученная лихорадкой и неутоленной жаждой, сама потянулась к нему. Она обхватила его бедра дрожащими руками, уткнулась лицом в его живот, жалобно и прерывисто вздыхая. Она искала его запах, его плоть, его доминирование.
—
Она просит
... — торжествовал внутренний голос. —
Посмотри, как она старается. Наша маленькая омега учится служить.
Морган обхватил её затылок, вплетая пальцы в спутанные черные волосы, и заставил её принять его орально. Он наблюдал сверху, как она старательно и покорно ласкает его языком, как её слезы смешиваются с влагой на его коже. В этом акте не было ничего от прежней Мими — только чистый, беспримесный инстинкт подчинения.
К вечеру второго дня она была полностью истощена. Морган кормил её с рук, заставляя слизывать капли сока с его пальцев, а затем снова улавливал в матрас, не давая жару угаснуть. Он обновил метку на её шее, вгрызаясь в кожу до крови, заставляя её вскрикивать от острого экстаза.
— Ты моя, Мими, — прошептал он ей в самое ухо, когда она наконец обмякла в его руках, не в силах даже пошевелить пальцем. — Только моя. До самой последней клетки.
Весь особняк в ту ночь стонал вместе с ней. Морган чувствовал себя абсолютным властелином. Он выжег в ней всё лишнее, оставив только эту первобытную, животную связь.