Страница 41 из 58
Напротив, льнула к нему, пальцы судорожно сжимали его бедра, а язык продолжал свою изнуряющую работу.
В этот момент я была воплощением истинной омеги — преданной, текучей, живущей лишь ради того, чтобы ублажить своего господина.
Его обладание быль обсолютным, я ловила каждый его вздох, каждый трепет мышц, отдавая всю себя этому акту поклонения.
Когда Морган, содрогнувшись, излился глубоко мне в горло. Я приняла этот дар, не проронив ни капли. Осталась сидеть между его ног, глядя на него снизу вверх затуманенным, взглядом, пока он медленно вытирал дорожку влаги с моего подбородка.
— Моя милая Мими, никогда бы не подумал что так умеешь. — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло божественное торжество, а губы растянулись в улыбке, — Теперь твоя очередь.
Морган уложил меня на кровать и навис надо мной, как грозовая туча, отсекая весь остальной мир. Его комната давно была пропитана запахом феромонов, дорогого табака и той невыносимой, концентрированной аурой Альфы, от которой мои легкие горели. Я впивалась пальцами в черные простыни, чувствуя, как каждая клеточка моего обнаженного тела пульсирует в такт его дыханию.
— Тише, подожди немного... — прошептал он, и этот хриплый рокот отозвался судорожным спазмом в моих бедрах.
Картрайт медленно, с мучительной неторопливостью, обвел контур моего лица, спускаясь пальцами к шее, где бешено билась жилка. Я всхлипнула, когда его горячая ладонь накрыла мою грудь, сжимая чувствительную плоть. Соски мучительно ныли, требуя его губ. Я выгнулась дугой, ища контакта, умоляя о конце этой пытки.
Морган перехватил мои запястья, прижимая их к подушке над головой. Его глаза полыхали расплавленным золотом, в котором не осталось ничего, кроме жажды обладания. Он рывком подался вперед, вжимаясь своим массивным, горячим телом в мои бедра.
Я почувствовал его член — твердый, горячий, пульсирующий у самого входа в мое истекающее жаром лоно. Этот контакт был коротким замыканием. Я закричала, запрокидывая голову, когда он начал медленно, с жестокой ритмичностью входить в меня, заполняя изнывающую пустоту.
– Блять... как долго я этого ждал...– прошептал Мор, останавливаясь и давая моему телу привыкнуть к его сокрушительному размеру. — Ты моя, Мими... — выдохнул он мне в самые губы, и его голос сорвался на гортанный рык. — Только моя. До конца жизни.
Он начал двигаться — жестко, властно, выбивая из меня надломленные, постыдные стоны. Я впивалась ногтями в стальные плечи, закидывая ноги ему на пояс, стараясь притянуть его еще ближе, еще глубже. В голове всё поплыло, остался только этот ритм, этот запах и невыносимый, сладкий зуд, который наконец-то начал превращаться в ослепляющий взрыв.
На самом пике, когда моё тело содрогнулось в первой, сокрушительной конвульсии наслаждения, Морган резко склонился к моей шее. Я почувствовала острое давление его зубов, а затем — вспышку боли, мгновенно перешедшую в экстаз. Он впился в мою кожу, оставляя глубокую, багровую метку. Я зашлась в крике, чувствуя, как его горячее семя заполняет меня, окончательно скрепляя этот союз.
Я лежала под ним, опустошенная и дрожащая, чувствуя жжение его метки. Где-то глубоко внутри, разум кричал о ненависти и униженности, но когда он прижал меня к себе, снова заполняя ненасытную пустоту, этот голос исчез.
Морган не просто вошел в меня — он обрушил на мое тело всю тяжесть своего обладания, превращая первую ночь течки в бесконечный, изнуряющий марафон. Каждое его движение выбивало из меня остатки человеческого «я», заменяя мысли чистым, концентрированным инстинктом.
— Еще, Мими… проси меня, — рычал он, впиваясь пальцами в мои бедра так, что на нежной коже расцветали иссиня-черные пятна.
Я не могла просить словами — я только выла, выгибаясь под ним, когда его тяжелый, горячий член раз за разом вколачивал меня в матрас, заставляя кровать жалобно скрипеть.
Мои ноги, закинутые ему на плечи, дрожали от перенапряжения, а пальцы впивались в его татуированную спину, оставляя глубокие кровавые борозды. Я чувствовала, как его пот капает на мою грудь, смешиваясь с моими слезами и соками нашего возбуждения.
Это было дико. Это было грязно. И это было невыносимо правильно для той твари, в которую я превратилась.
К середине ночи я окончательно потеряла счет времени. Течка заставляла мои внутренности гореть, требуя всё больше и больше. Когда Морган на мгновение отстранялся, чтобы сменить позу, я сама, скуля, подползала к нему, вцепляясь в его руки, умоляя не прекращать эту сладкую пытку.
Он перевернул меня на живот, прижимая лицом к подушке. Его рука жестко обхватила мое горло, не давая дышать, пока он входил сзади — резко, глубоко, до самого основания. Я задыхалась, чувствуя, как его таз с глухим стуком бьется о мои ягодицы.
Я чувствовала, как его зубы снова и снова терзают мою шею, обновляя метку. — Весь этот дом слышит, как ты течешь для своего Альфы.
Когда предутренние сумерки окрасили комнату в серый цвет, Морган в последний раз содрогнулся внутри меня, заливая горячим густым семенем.
Я лежала без сил, не способная даже закрыть глаза. Тело гудело, как натянутая струна, соски были стерты в кровь от его грубых ласк, а между ног всё ныло от заполняющей меня тяжести.
Морган тяжело рухнул рядом, притягивая мое обмякшее тело к своему потному, разгоряченному торсу. Он накрыл нас одеялом, и я, вопреки всему, уткнулась носом в его подмышку, жадно втягивая запах победы, смешанный с моим собственным ароматом.
— Это только первый день, милая, — прошептал он, и его голос был похож на рокот довольного зверя. — Впереди еще два. И я не дам тебе остыть ни на минуту.
Второй день начался не с солнечного света, а с вязкого, липкого марева, соткано из тяжелого, душного запах его семени спешившегося с моим приторно-сладким ароматом течки. Сознание возвращалось рывками, пробиваясь сквозь тяжелый, дурманящий туман. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой вспышки боли в висках.
Тело не просто болело — оно гудело, как раскаленный металл. Мышцы бедер сводило судорогой, кожа на груди и шее горела от его зубов и жесткой щетины, а между ног пульсировала тяжелая, саднящая сытость. Но этот жар... он не ушел. Напротив, к утру второго дня он стал глубже, превратившись в темный, приливный ритм, который требовал продолжения.