Страница 29 из 206
Я сопротивлялась. Выворачивалась, упиралась ногами в ступени, пыталась хотя бы замедлить их — но всё было тщетно. Их было больше, они были сильнее, и они точно знали, что делают. Меня уложили на холодный камень спиной, прижали плечи к шершавой поверхности.
Жрец склонился надо мной. Близко. Слишком близко. От него пахло сандалом и чем-то сладковатым, приторным, как забродившие фрукты. Он улыбнулся — медленно, растягивая удовольствие, — и от этой улыбки у меня мурашки поползли по спине, цепляясь за каждый позвонок, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника.
— Вот видишь, — произнёс он почти ласково, — сопротивление бесполезно.
Он наслаждался. Не фактом моей покорности — её пока не было, — а самим процессом. Тем, что я дёргаюсь, а он стоит надо мной и знает: чем больше я борюсь, тем слаще будет миг, когда борьба закончится.
Пока меня держали за плечи, вжимая в алтарь всем весом, он схватил меня за лицо. Пальцы сдавили челюсть — грубо, не оставляя выбора. Он насильно разжал мне рот, запрокинул голову, и в горло хлынула жидкость. Густая, горькая, обжигающая — не огнём, а травяной горечью, от которой язык немел, а нёбо сводило судорогой. Я поперхнулась, но он не убрал руку, пока склянка не опустела до дна.
Только тогда он отпустил. Выпрямился, вытер пальцы о край своего одеяния и улыбнулся снова — на этот раз почти по-отечески.
— Вот и всё. А ты боялась.
— Да пошёл ты! — выкрикнула я, дёргаясь всем телом.
Крик получился громким, отчаянным и совершенно бесполезным. Меня всё так же крепко держали. Камень под спиной даже не потеплел от моего гнева. Но я всё равно рванулась — плечом, бедром, запястьями, — вкладывая в этот последний рывок всю свою злость.
А потом почувствовала это.
Сознание начало утекать — мягко, неумолимо, как вода сквозь пальцы. Краски мира побледнели: серо-голубые одеяния жреца расплылись в мутное пятно, силуэты учеников по краям зрения таяли, словно смытые дождём. Звуки отдалились, стали глухими, как через толщу воды. Я ещё слышала собственное дыхание — неровное, рваное, — но и оно постепенно затихало.
«Но как?..»
Мысль была вялой, медленной, словно попавшая в сироп. Цзи Си… он же сказал… он обещал, что поможет. Что зелье позволит мне побороть снотворное. Что я смогу сбежать. Так почему?..
Ответ не пришёл. Веки налились свинцом, и мир вокруг смялся в узкую полоску света — тонкую, дрожащую, как пламя свечи на сквозняке. Я попыталась удержать её взглядом, зацепиться за неё, но полоска сузилась до нити, и нить оборвалась.
Мои веки сомкнулись прежде, чем я смогла додумать эту мысль до конца.
Когда сознание вернулось, я сразу почувствовала её — нить судьбы. Тонкую, дрожащую, она пульсировала где-то на самой грани восприятия, словно струну, которую неосторожно задели пальцем.
Руки больше не были связаны. Но тело не слушалось.
Оно было слишком вялым, слишком тяжёлым, налитым свинцовой усталостью, от которой даже мысли двигались медленно, словно сквозь густой мёд. Я пыталась пошевелить хотя бы одним пальцем — мизинцем, — но не смогла. Мышцы не отзывались вовсе, будто их отрезали от моей воли. Веки тоже не поднимались, словно их залили горячим воском, намертво припечатав к глазницам. Я не могла открыть глаза. Как ни старалась. Только темнота и эта вязкая, беспомощная неподвижность.
Я слышала жреца. Он читал заклинание — монотонно, ритмично, слова сливались в непрерывный поток, похожий на жужжание пчелиного роя. Я не понимала языка, но сам звук проникал под кожу, отдавался в костях чем-то липким и чуждым. Я вкладывала все оставшиеся силы — каждую каплю воли, каждую искру злости — чтобы встать, открыть глаза, вырваться. Пока не поздно.
Но действие снотворного было сильнее. Оно мутило сознание, спеленывало конечности, глушило всё, что было мной.
А потом мне на грудь опустили нечто.
Тяжёлое. Холодное. Оно легло ровно между ключицами, и холод от него потёк внутрь — сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в сердцевину. По спине побежали мурашки — не от самого холода, а от того, "как" это ощущалось. Оно не просто лежало. Оно словно дышало. Тёмное, чужое и нехорошее. Я чувствовала это не телом, а чем-то более глубинным — тем самым местом, где живёт древний инстинкт, который кричит «беги», даже когда бежать уже некуда.
Это нечто хотело поглотить меня. Не убить — именно поглотить. Вобрать в себя, растворить, сделать частью своей густой, маслянистой тьмы.
А потом пришла боль.
Такая, что я дёрнулась всем телом — неконтролируемо, до хруста в позвоночнике, — и закричала. Крик вышел не человеческим, а звериным, сорванным, будто кто-то выдирал его из самой глубины грудной клетки. Мне казалось, сердце разрывается на части — не метафорически, а по-настоящему: словно невидимые пальцы сжали его и потянули в разные стороны.
От боли такой силы глаза распахнулись сами собой. Веки, которые минуту назад я не могла поднять, просто исчезли из сознания — боль стёрла всё, кроме себя. Тело выгнулось дугой, отрываясь от алтаря, плечи вжались в камень, а затылок запрокинулся так, что я увидела небо.
Небо горело.
Прямо на моих глазах оно заливалось красным — густым, пульсирующим, как свежая кровь из раны. Словно тысячи закатов рухнули друг на друга одновременно, смешиваясь в один колоссальный, немыслимый пожар. Алое расползалось по небосводу, захватывая горизонт, тучи, само пространство.
Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Не потому что не хотела. А потому что боль и свет стали одним целым, и в этом единстве не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Только красное небо. И крик, застрявший в горле.
Всё затихло так же внезапно, как и началось. Ещё мгновение назад тело выгибало дугой на холодном камне, а теперь — ничего. Только пульсирующее эхо боли расходилось по позвоночнику и медленно гасло где-то в ногах, оставляя после себя лишь ощущение ледяного камня под лопатками.
Я открыла глаза. Тяжело. Веки подчинялись с трудом, будто к каждому из них подвесили по свинцовому слитку.
В голове гудело. Хотелось только одного — спать. Словно я обежала все горы Цзинъюэчэн в поисках золота, а вместо сокровища нашла лишь собственный пульс, отчаянно колотящийся в висках.
В поле зрения появился жрец. Он подошёл бесшумно — или мне только казалось, потому что уши всё ещё закладывало. Наклонился и взял в руки то, что лежало у меня на груди.