Союз стали и шёлка

— Я ищу её уже очень, очень давно. В Юнлани отчетливо ощущаетмя ее сила. Я лишь надеюсь, что это не обман и мы встретимся. — она подняла на меня глаза, красные от слёз. — Ты не представляешь, каково это — знать, что твоя сестра где-то рядом, и не иметь возможности даже увидеть её.

— Мне очень жаль, — прошептала я. — Я не знаю, чем могу помочь. Я ничего не помню. Я не лгу, правда. Я не знаю, где твоя сестра. Я...

Яо покачала головой и вытерла слёзы рукавом и молча вышла.

За окном темнело. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и прислушивалась к звукам дома — далёким голосам, скрипу половиц, шуму ветра за окном. И где-то в груди, под слоями усталости и страха, теплилась крошечная, глупая надежда. Может быть, они разберутся. Может быть, они поймут, что я ничего не знаю о Юньлани. Может быть, они отпустят нас.

Дверь распахнулась. Бай-ху вошёл стремительно, почти ворвался, и я увидела, что он один. Без Яо, без господина Луна, без наставника.

— Что...

Он не дал мне договорить. Его губы зашевелились — быстро, беззвучно, — и вдруг стены комнаты озарились светом. Не мягким, не золотым — резким, белым, слепящим. Он шёл не от свечей, не от ламп, а от самих стен, от пола, от потолка, словно комната превратилась в клетку из чистого света. Я зажмурилась, но свет проникал даже сквозь веки.

— Что вы делаете? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он не ответил. Он шагнул ко мне, и его глаза — я увидела их в тот момент, когда свет на мгновение ослаб, — горели странным, нечеловеческим огнём.

— Если ты не хочешь говорить добровольно, — произнёс он низким, рокочущим голосом, — значит, придётся посмотреть самому.

Я не успела ни закричать, ни отшатнуться. Его ладонь легла на мой лоб — тяжёлая, горячая, как раскалённый камень, — и мир взорвался.

Это была не просто боль. Это было вторжение. Что-то чужое, грубое, неумолимое ворвалось в мой разум, как таран, и начало перебирать воспоминания, словно листы книги. Я почувствовала, как мои собственные мысли, мои чувства, мои секреты выворачиваются наизнанку, и закричала. Крик получился сдавленным, хриплым, потому что горло перехватило судорогой.

— Пожалуйста... остановитесь... — я не узнала собственный голос. — Пожалуйста...

Он не слушал. Его пальцы сильнее вжались в мой лоб, и новая волна боли прокатилась по телу — от макушки до кончиков пальцев. Каждая мысль, каждое воспоминание вспыхивало и гасло, как подожжённая бумага. Я видела лицо мамы. Видела Линя. Видела Шэнь И у костра. Видела пещеру за водопадом, и разноглазого бога, и чашку с горьким чаем, и...

И снова. И снова. И снова.

Он прокручивал одно и то же воспоминание — последнее, самое яркое, — как заезженную пластинку. Шэнь-нун. Пещера. Чай. Потом свет портала. И темнота. Снова и снова, пока я не перестала понимать, где заканчивается память и начинается агония.

— Хватит... — прошептала я, и слёзы текли по моим щекам, но он не слышал. Или не хотел слышать.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Время перестало существовать — была только боль и этот белый, безжалостный свет, и чужая воля, которая рылась в моей душе, как в старом сундуке. Наконец он отшвырнул меня. Я упала на пол, ударившись плечом о деревянный край кровати, и застыла там — скорчившись, дрожа, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело казалось чужим, разбитым на куски, а разум — растоптанным. Я чувствовала себя так, словно кто-то вынул из меня душу, подержал в грязных руках и швырнул обратно.

— Ничего, — прорычал Бай-ху, и в его голосе звенела ярость. Он стоял надо мнойф и смотрел сверху вниз, сжимая кулаки. — Ничего нет.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Свет погас. Я осталась лежать на полу, в темноте, и тело моё била крупная дрожь. Слёзы текли сами собой — я не могла их остановить. Я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос.

Линь. Где же ты, Линь? Я так хотела, чтобы он был рядом. Чтобы я знала, что я не одна. Что есть кто-то, кому я не безразлична.

Но Линя здесь не было. И Яо, моя Яо, оказалась богиней, которая прятала глаза, пока её друг выдирал из меня душу. И наставник, который вырастил меня, стоял и молчал. И господин Лун, чей голос когда-то звучал так ободряюще, не остановил его. Никто из них не остановил его.

В голове всё ещё звенело эхо чужого голоса, перебирающего мои воспоминания, и я боялась, что если засну, он вернётся. Боялась, что снова увижу этот белый свет. Боялась, что снова почувствую, как что-то ворочается в моей душе.

Я была одна. Совершенно одна. И впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы наступало утро.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я лежала на полу, скорчившись, и тело моё казалось чужим — разбитым на куски, неспособным пошевелиться. Голова гудела так, словно в черепе били в барабан, и каждый удар отдавался болью где-то за глазами. Перед внутренним взором всё ещё плыли обрывки воспоминаний, которые Бай-ху перебирал, как старые письма. Мне казалось, что я никогда не смогу избавиться от этого белого, слепящего света, который выжег всё внутри.

Я попыталась пошевелить рукой — пальцы дрогнули, но не послушались. Я была пуста. Выжата до дна. Мне хотелось только одного — закрыть глаза и провалиться в спасительный сон. Или в смерть. Я уже не различала.

А потом я услышала шум.

Сначала далёкий, как гул прибоя, — но он нарастал. Крики. Грохот падающей мебели. Звон разбитого форфора И поверх всего этого — рёв, который я узнала бы из тысячи: Бай-ху. Он был в ярости. Судя по звукам, совсем скоро они разнесут весь чайный дом по брёвнышку.

Я попыталась поднять голову, но не смогла. Тело не слушалось. Гул в голове становился громче, и я уже почти провалилась в темноту, когда дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Шэнь И. Он тяжело дышал, волосы растрепались, рукав был порван, а на скуле уже наливался синяк. Но он был здесь. Живой. Свободный. И он смотрел на меня — на то, что от меня осталось, — с таким выражением, какого я никогда не видела у него раньше.

— Юнь, — выдохнул он, бросаясь ко мне и опускаясь на колени. Его руки дрожали, когда он осторожно приподнял моё лицо за подбородок, вглядываясь в мои зрачки. — Что он с тобой сделал?. Я убью его.

— Ты... — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим — слабым, надтреснутым. — Как ты...

— Потом. — он подхватил меня на руки — легко, как пушинку, — и прижал к груди. Я почувствовала, как часто бьётся его сердце. — Всё будет хорошо. Я тебя вытащу. Только держись.

— Там... шум... — пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.