Страница 159 из 206
Мы сидели в дешёвой харчевне у восточных ворот Лунцзина — первой попавшейся, куда пускали с дорожными мешками и усталыми лицами. Линь заказал лапшу, я — лепёшку и чай. Деньги теперь были, можно было позволить себе и мясо, и сладкое, но мы по привычке взяли самое простое.
— А ты что думала, — хмыкнул он, — стать великим чиновником?
— Не смейся надо мной.
Он поднял бровь, но ничего не сказал. Я откусила ещё лепёшки, прожевала, глядя куда-то в стену. За окном грохотала столица — повозки, крики торговцев, топот ног, — но здесь, в полупустой харчевне, было тихо. Только мы. Только наши кружки с чаем. Только слова, которые я слишком долго держала в себе.
— Просто думала, что так у нас будет больше денег, — тихо сказала я. — И тебе не придётся каждый день охотиться. Возможно...
— Что?
Я опустила лепёшку. Посмотрела на свои руки — обветренные, с остатками травяных пятен, которые не отмывались никаким мылом.
— Получилось бы скопить денег на учёбу и экзамен для тебя. Ты же умный. По-настоящему умный. Ты читаешь быстрее меня, запоминаешь больше меня, ты в уме считаешь то, что я на пальцах пересчитываю. А прозябаешь жизнь рядом со мной — охотник в глухой деревне, который ничего не добьётся, потому что я...
Я запнулась. Горло перехватило.
— Это нечестно, — закончила я шёпотом.
Линь молчал. Я слышала, как он поставил кружку на стол — медленно, очень осторожно.
— Ты серьёзно? — спросил он. Голос был странный, не злой и не насмешливый. Какой-то... треснувший.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Не травницу Цао Юнь, не подругу детства, не ту, кого он вытаскивал из передряг последние восемь лет, — а кого-то ещё. Кого-то, кого он, кажется, не ожидал во мне найти.
— Ты ради этого согласилась? — медленно произнёс он. — Ради меня?
— Не только, — я снова уставилась в стол. — Двадцать лян тоже сыграли роль.
— Юнь.
— Что?
— Ты идиотка.
Я подняла голову, готовая возмутиться, но оссеклась. Потому что Линь — вечно хмурый, вечно ворчащий, улыбался. Если это можно назвать улыбкой. Уголки его губ дрогнули, а в глазах зажглось что-то тёплое и совершенно неожиданное.
— Мне не нужен экзамен, — сказал он. — Мне не нужна столица. Мне нужен дом. И ты в нём. И если ты думаешь, что я прозябаю, — ты ошибаешься. Я живу так, как хочу. А хочу я быть рядом с тобой.
Я заморгала. В горле что-то сжалось.
— Линь...
— Ешь лепёшку, — сказал он, пододвигая ко мне тарелку. — И прекрати придумывать глупости. Ты травница, а не сваха, не благодетельница и уж точно не мой персональный ценьпу. Я сам разберусь, на что мне копить.
— А если я хочу тебе помочь?
— Тогда перестань влезать в неприятности. Это лучшая помощь, какую ты можешь мне оказать.
Я не нашлась с ответом. Но лепёшку взяла. И пока я ела, он сидел напротив, помешивая остывший чай, и не говорил больше ни слова. Но его молчание теперь было другим.
Весь Лунцзин
[13]
[Столица Золотого Дракона (главный императорский город и Золотой Дворец).]
говорил только об одном: в «Павильоне Лунной Орхидеи» дают представление, какого не было со дня вознесения богов. Труппа с юга привезла акробатов, танцоров с веерами, певицу, чей голос, по слухам, заставлял мужчин плакать, и — главное — загадочную женщину-фокусницу, которая творила такое, что даже маги из Приказа не могли объяснить.
— Мы идём, — заявила, хватая Линя за рукав.
— Зачем?
— Потому что мы в столице! Потому что мы сдали обоз! Потому что у нас есть деньги и ни одного синяка под глазами! Хотя бы на один вечер.
— У тебя ещё остались синяки.
— Почти прошли. Идём!
Он вздохнул, но пошёл.
«Павильон Лунной Орхидеи» оказался огромным — три яруса галерей, увитых фонариками, открытый двор с помостом, сотни людей. Мы взяли места на втором ярусе — не слишком дорого, но видно хорошо. Линь заказал чай, я — сладости. Представление началось, и на два часа мы забыли обо всём: акробаты взлетали под крышу, танцоры кружились в облаках шёлка, певица пела о драконе и фениксе так, что у меня мурашки бежали по спине.
А потом объявили её.
— Госпожа Ху Лин! — провозгласил распорядитель. — Та, чьи чары не знают равных!
На помост вышла женщина — высокая, в алом платье с золотыми лентами, и зал замер. Она была красива той неестественной, невозможной красотой, которую я уже видела однажды — у Мэйлин. Но если Мэйлин была как лунный свет, холодный и далёкий, то эта — как огонь. Жадный. Опасный. Она улыбнулась, и у меня защемило где-то под рёбрами.
— Какая красивая, — прошептала я.
— М-м, — сказал Линь.
Я покосилась на него. Он смотрел на сцену, но без всякого интереса — так, как смотрел бы на мебель.
— Тебе что, совсем не нравится?
— Красивая, — согласился он. — И опасная.
— Почему опасная?
— Глаза. Слишком яркие. И она смотрит на зал так, будто выбирает добычу.
Я хотела спросить, откуда он это знает, но тут Ху Лин подняла руку, и из её ладони вырвался сноп золотых искр — не магия, фокус, но такой ловкий, что зал ахнул. Она двигалась между столиками, рассыпая иллюзии: бабочки, цветы, птицы из дыма. И с каждым шагом приближалась к нам.
К нашему столику.
Она остановилась прямо перед Линем. Протянула руку — и из воздуха возникла алая роза. Настоящая. С каплями росы на лепестках.
— Такой мрачный господин, — промурлыкала она. — Неужели вам совсем не весело?
Линь посмотрел на неё. Потом на розу. Потом снова на неё.
— Весело, — сказал он ровно. — Но я не люблю фокусы.
Зал засмеялся. Ху Лин улыбнулась — но улыбка на мгновение дрогнула. Она привыкла к другому. К мужчинам, которые тают от одного взгляда. А этот сидел и смотрел на неё, как на задачу, которую надо решить. И это её задело.
Она двинулась дальше, но я заметила: уходя, она бросила на Линя взгляд через плечо. Не обиженный. Охотничий.
— Она на тебя глаз положила, — прошептала я.
— Пусть положит обратно.
— Ты невозможен.
— Знаю.
Я лишь фыркнула. Но продолжила смотреть представление.
Сначала раздался крик — не со сцены, а от входа. Потом звон металла. Потом женский визг, и зал вскочил на ноги разом, как вспугнутая стая.
— Охотники! — крикнул кто-то. — Здесь демон!
На балкон ворвались люди в форме Ордена.
— Всем оставаться на местах! — рявкнул мужчина. — Мы ищем тварь, которая скрывается среди вас!