Союз стали и шёлка

Она смотрела на меня — и я чувствовала, что этот взгляд проникает глубже, чем хотелось бы.

— Приятно было познакомиться, Цао Юнь, — произнесла она. — Надеюсь, ещё увидимся.

И растворилась в толпе раньше, чем я успела ответить.

Я стояла, глупо глядя ей вслед, с недоеденным рисовым шариком в руке. Линь выдохнул рядом со мной — шумно, как человек, который только что пережил стихийное бедствие.

— «Очень красивая», — передразнил он. — «С ума сойти».

— Она первая заговорила! — возмутилась.

— Потому что ты пялилась. Это было громко.

— Я не пялилась, я восхищалась. Это другое.

— Это то же самое, только с прилагательными.

Я хотела возразить, но осеклась. Только сейчас до меня дошло: я стояла посреди улицы, при всём народе, и восторгалась незнакомой женщиной так, будто увидела сошедшее с небес божество. А она слышала. Каждое слово.

— О нет, — пробормотала я.

— Что?

— Я сказала, что таких людей не бывает.

— Ты много чего сказала.

— Линь!

— Что?

— Почему ты меня не остановил?!

— Потому что это было забавно.

Я застонала и закрыла лицо ладонями. Перебинтованная рука кольнула болью, но мне было всё равно.

— Она теперь думает, что я сумасшедшая.

— И в чём она не права? — уточнил Линь бесстрастно.

— Линь!

— Идём, а то фейерверки пропустим.

Он развернулся и зашагал к набережной, не дожидаясь ответа. Я поспешила следом, всё ещё кипя от возмущения. Линь понял, что перегнул палку, но вместо извинений просто подал мне руку, помогая забраться на невысокий парапет, откуда открывался лучший вид на бухту. Я приняла помощь молча — это был наш способ мириться.

С неба посыпались первые искры. Золотые, алые, зелёные — они взлетали над морем, рассыпались огненными зонтиками и гасли, чтобы уступить место новым. Толпа ахнула, зааплодировала, а дети закричали так звонко, что их было слышно даже сквозь грохот залпов.

Я стояла, задрав голову, и чувствовала, как прохладный ветер с моря путается в волосах. От фейерверков было тепло — не по-настоящему, конечно, но казалось, что искры долетают до самого сердца и греют его изнутри.

Для отличного настроения многого не надо. Фонари над головой, сладости в кармане, лучший друг у плеча — и мир, в котором ты живёшь, кажется целым.

— Красиво, — сказала, глядя на рассыпающиеся огни.

— Ага, — согласился Линь.

Праздник закончился глубокой ночью. Фейерверки отгремели, музыканты собрали инструменты, и толпа начала редеть, растекаясь по улочкам, как вода после дождя. Но воздух всё ещё пах праздником: дымом от потухших фонарей, сладкой карамелью, чьими-то духами и морем. Мы с Линем шли домой не спеша — я тянула время, и он это знал.

— Завтра опять наступит утро, — сказал он, когда я в третий раз остановилась поправить шнурок на башмаке.

— Вот именно. Завтра — утро, а праздник закончится. А сейчас он ещё немножко есть.

— Праздник не в фонарях. Он у тебя в голове.

— Ого, — я покосилась на него. — Ты становишься философом. Может, тебе открыть чайный дом?

— Может, тебе перестать пинать камни и идти домой?

Я вздохнула и поплелась дальше. На улицах ещё встречались люди — запоздалые гуляки, влюблённые парочки, стайки подвыпивших рыбаков, горланивших песни. Мы болтали о всяких глупостях: о том, что фейерверки в этом году были лучше прошлогодних, о том, что старый Тан грозится вывести новый сорт медовых пряников, о том, что чайки в этом сезоне особенно обнаглели и воруют рыбу прямо из корзин.

— Я видела, как одна утащила целую скумбрию у жены бочара, — рассказывала я. — Она держала её за хвост, а чайка тянула за голову. Битва титанов.

— Кто победил?

— Чайка, конечно. У неё крылья.

— Всегда побеждает тот, у кого крылья, — задумчиво сказал Линь.

Я хотела спросить, что он имел в виду, но тут из-за поворота раздался крик.

Не пьяный выкрик. Не ссора. Настоящий крик — тот, от которого кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к земле. За ним — звон разбитого стекла, глухой удар, ещё крик, женский. И рык.

Рык был не человеческий.

Линь сорвался с места раньше, чем я успела вдохнуть. Я схватила его за руку — мёртвой хваткой, вцепилась так, что костяшки побелели.

— Не ходи, — выдохнула, заглядывая ему в лицо.

Он обернулся. Глаза его были уже не теми, что минуту назад. Охотник. Воин. Тот, кто не умеет стоять в стороне.

— Спрячься, — сказал он быстро. — Или беги к Яо.

— Линь...

— Юнь, я серьёзно. Беги.

Он вырвал руку и исчез за поворотом. Я слышала, как его шаги удаляются, как он что-то кричит — людям или твари, не знаю.

И я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги не слушались. В голове билось одно: «Беги к Яо. Беги к Яо. Он велел бежать к Яо». Я даже сделала шаг. Потом второй. В сторону чайного дома. Он будет в безопасности. Он всегда в безопасности. Он Линь. Он справится.

А потом из-за поворота снова раздался крик. И рык. И звон металла.

Я зажмурилась, выругалась — длинно, грязно, как не выражалась со времён секты, — и побежала следом.

— Вот дура, — прошептала на бегу. — Вот дура, дура, дура. Он меня убьёт. Если тварь не убьёт раньше.

Но тело уже двигалось само — туда, где грохотало и выло, туда, где в узком проулке между домами мелькали тени. Я не думала, что смогу помочь. Я не думала вообще. Я просто знала: если я сейчас спрячусь у Яо за чашкой чая, а завтра узнаю, что Линь...

Нет. Нет.

Я вылетела из-за угла и замерла.

Демон — огромный, раза в два больше того, что встретился мне в лесу, — прижимал к стене перевёрнутую повозку, за которой прятались трое: женщина с растрёпанными волосами, старик и мальчик. Женщина прижимала мальчика к груди. Старик держал палку — единственное оружие. Линь стоял перед ними, перекрывая тварь собой, и в руках у него был нож. Тот самый нож, которым он обычно разделывал рыбу.

Смешно. Смешно и страшно.

— Линь! — крикнула я.

Он обернулся. Всего на мгновение — но в этом мгновении я увидела его лицо: сосредоточенное, злое, и в глазах — ни капли страха. Только ярость и что-то ещё.

— Я же сказал бежать!

— Я решила не слушаться!

— Ты никогда не слушаешься!

Демон медленно, почти лениво обернулся ко мне. Его гортанный рык прокатился по переулку низкой, вибрирующей волной, от которой заныли зубы. Чёрные глаза без белков уставились прямо на меня и в них было что-то, чего не было у той твари в лесу. Не просто голод. Осознание.