Союз стали и шёлка

Моё сердце подпрыгнуло. Честное слово, подпрыгнуло, как заяц в траве. Он был здесь! Мой угрюмый благодетель, которого я уже и не чаяла увидеть снова. Тёмные волосы, чёрное одеяние, острые скулы — всё как прежде. Даже выражение лица не изменилось: будто весь мир должен ему денег, а я — особенно.

— Господин Вэй! — завопила я на всю набережную, даже не пытаясь сохранить достоинство. Корзина подпрыгнула на локте, но я уже неслась к нему, лавируя между рыбацкими сетями и корзинами с уловом. — Господин Вэй! Подождите! Ну подождите же! Вы меня слышите?

Он слышал. И, судя по тому, как напряглись его плечи, очень хотел бы не слышать. Шаг его ускорился. Но убегать от меня бегом было бы совсем уж неприлично для человека его статуса, и я это знала. Потому и догнала его без труда.

— Вот это встреча! — выпалила я, пристраиваясь сбоку и сияя так, будто встретила родного дядюшку, который обещал оставить наследство. — Я так рада вас видеть! Вы даже не представляете!

— Цао Юнь, — произнёс он низким голосом, глядя куда-то поверх моей головы. — Ты всегда такая шумная?

— Только когда радуюсь! А сейчас я очень радуюсь. У меня для вас кое-что есть!

Я порылась в поясном мешочке и с торжеством извлекла бумажный свёрток. Конфеты из османтуса — золотистые, тающие во рту, те самые, что продают только в одной лавке у восточных ворот. Я купила их по дороге для Яо, но теперь всё встало на свои места: они были предназначены ему.

— Вот! — я сунула свёрток ему в руку, пока он не успел отшатнуться. — Это вам. В благодарность. За спасение моей жизни. Вы тогда так быстро ушли, что я даже спасибо не успела толком сказать.

Он уставился на свёрток с таким выражением, словно я вручила ему дохлую мышь.

— Конфеты?

— Ну да! А что? Нельзя? Вы меня дважды спасли, я должна была хоть как-то отблагодарить. В прошлый раз вы сбежали, в этот раз — не сбежите. Я решительно настроена.

— Решительно, — повторил он.

— Именно. — я просияла. — А теперь, пока вы не сбежали, ответьте: что вы делали в чайной у Яо? Я вас там никогда раньше не видела. Вы вообще похожи на человека, который пьёт чай только по приказу императора и только под страхом казни.

Он наконец поднял глаза от свёртка.

— Проезжал мимо, — сухо ответил он.

— Проезжали мимо? — я прищурилась. — Чайная Яо находится в конце набережной. Здесь даже дороги нормальной нет, только тупик. Вы что, специально свернули в тупик, чтобы проехать мимо?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между «я сейчас закричу» и «почему я до сих пор это терплю». Но свёрток за пазуху спрятал.

— Может, и свернул, — сказал он и пошёл прочь.

Я так и осталась стоять с открытым ртом. Он спрятал конфеты. И почти пошутил. Для Вэй Чэня это был колоссальный прогресс.

— Вы их только съешьте! — крикнула я ему в спину. — Они полезные!

Он не обернулся. Но шаг его, клянусь, на мгновение замедлился. А потом дверь чайной скрипнула, и на порог вышла Яо. Она скрестила руки на груди и проводила взглядом удаляющуюся фигуру.

— А-Юнь, — протянула она. — с кем ты разговариваешь?

— Да так не бери в голову. — улыбнулась ей в ответ.

Яо покачала головой, но на губах её мелькнула странная, задумчивая улыбка. Я не поняла, что она имела в виду. Но в тот момент мне было всё равно. Я наконец отблагодарила того, кто дважды спасал мне жизнь. И на душе от этого было тепло.

⊹ ࣪ ﹏?﹏?﹏⊹

Вечером, когда Линь ушёл проверять силки, я заперлась в своей комнате и зажгла свечу. Огонёк дрожал, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Я села на циновку, закатала подол и посмотрела.

Чёрные линии расползлись дальше. Теперь они поднимались почти до колена — тонкие, ветвистые, как трещины на старом фарфоре. Я провела по ним пальцем: кожа была холодной и гладкой, словно не моей. Ни боли, ни зуда, ни намёка на заживление. Только чернота, которая молча ползла вверх.

«Ничего, — подумала я. — Я травница. Я справлюсь».

Я достала свои запасы. Сушёный пустырник, корень имбиря, мазь из сосновой смолы, настойку календулы. Всё, что использовала для заживления ран и вытягивания ядов. Я смешивала, растирала, прикладывала, бинтовала. Меняла травы каждые два дня. Добавляла то, что обычно не использовала: горький ревень, вытяжку из гриба линчжи, даже толчёный жемчуг, который Яо когда-то подарила мне для самых сложных случаев.

Ничего.

Прошла неделя. Линии не исчезли и не побледнели. Они ползли дальше — медленно, неумолимо, как вода, которая просачивается сквозь плотину.

Я увеличила дозы. Попробовала прижигание — едва не закричала от боли, но кожа под ожогом осталась такой же чёрной. Попробовала компресс из толчёных ракушек с уксусом — Линь учуял запах из другого конца дома и спросил, не протухли ли мои травы. Я отшутилась. Сказала, что экспериментирую с новым рецептом.

Прошла ещё неделя. Линии подобрались к колену.

Я перестала спать по ночам. Сидела у свечи, перебирала свитки с записями, искала хоть что-то похожее на свои симптомы. Ни в одном травнике не было описания чёрных линий, которые не болят и не заживают. Я даже написала запрос старому знакомому из секты — тому самому, что когда-то учил меня различать грибы. Ответа пока не было.

Страх пришёл не сразу. Сначала было упрямство: я справлюсь, я всегда справлялась. Потом — раздражение: ну почему именно сейчас, когда всё только наладилось? Потом — глухое, тянущее чувство, которое я не могла назвать. И только когда линии достигли колена и поползли выше, я наконец призналась себе: мне страшно.

Я стояла посреди своей комнаты, глядя на ногу, и впервые за долгое время чувствовала себя совершенно беспомощной. Не как тогда, в лесу, когда демон с синими глазами тянул ко мне руку. Тогда был страх мгновенный, острый, как удар. Сейчас — другой. Медленный, холодный, как вода, которая поднимается в колодце и которую не вычерпать.

Я ничего не сказала Линю. Он только-только перестал хмуриться. Мы снова смеялись, болтали за ужином, строили планы на будущее. Я не могла разрушить это. Не сейчас. Не снова.

«Ещё немного, — говорила я себе каждое утро. — Ещё немного, и я найду лекарство. Я травница. Я справлюсь».

Но каждый вечер, закатывая подол, я видела, как чернота подбирается всё ближе к бедру. И с каждым днём верить в свои слова становилось всё труднее.