Страница 128 из 206
Он сказал это так, словно это была моя вина. Словно я сама, по собственной воле, исчезла тогда из столицы, бросила его, заставила волноваться. Словно я была не жертвой, а причиной.
У меня навернулись слёзы — горячие, мгновенные, как укол. Я заморгала, пытаясь загнать их обратно, и не дала им пролиться. Но голос, когда я заговорила, уже не слушался меня. Он срывался, дрожал, ломался на полуслове, хотя я изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно.
— Как будто это я виновата, — произнесла я сбивчиво, с надломом. — Как будто я сама убежала. Как будто я хотела, чтобы меня... А ты... Ты даже не спросил, где я была. Ты просто стоял и смотрел. И твоя невеста...
Линь поднялся. Медленно, без резких движений, словно боялся спугнуть. Подошёл ко мне вплотную — и обнял. Крепко, надёжно, как обнимают не друга, а часть себя, которую чуть не потеряли.
— Мне Бай-ху всё рассказал, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Тихо, не плачь. Я не знал. Когда я вернулся в столицу, её уже не было. Она исчезла раньше меня, а ты... ты тоже пропала. Я вернулся сюда один. Думал, ты уже дома. Ждал день. Два. Десять. — его голос дрогнул. — А потом мне сказали, что на караван напали, когда глава ордена приехал в город.
Я уткнулась лицом в его плечо и больше не сдерживалась. Слёзы текли сами, молча, и я чувствовала, как его ладонь гладит меня по голове — неуклюже, как в детстве.
— И ещё одно, — сказал он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Мы не помолвлены. Не были и не будем. Она всё придумала.
— Что? — я замерла, глядя на него сквозь мокрые ресницы.
— Никакой свадьбы не было. Никакого подарка. Она сказала это, чтобы ты... — он осёкся, подбирая слово, — чтобы ты была в ярости, а не в страхе. Чтобы ты злилась, а не плакала. Я не знаю, зачем ей это было нужно. Но она не моя невеста.
Я стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как внутри медленно, осторожно, словно боясь поверить, распускается что-то тёплое. Он не предавал меня. Он не выбирал её. Он просто был так же обманут, как и я.
— Прости, — прошептала я. — Я должна была рассказать тебе сразу.
— Да, — согласился он. — Должна была. Но я тебя прощаю. Как всегда.
Я помолчала, вытирая глаза рукавом, а потом подняла на него взгляд. В груди, сквозь усталость и слёзы, уже пробивался росток привычного озорства.
— Жаль, что так получилось с лисицей, — сказала я, опуская глаза.
— Что?
— Если бы не всё это... она была бы отличной невесткой.
Линь замер. На его лице медленно проступило выражение крайнего недоумения.
— Что? — только и смог вымолвить, глядя на меня расширенными глазами.
— Она красивая. — я широко улыбнулась, хотя на ресницах ещё блестели слёзы. — В будущем я бы нянчила самых красивых детей. Ты только представь: лисьи ушки и твой суровый нрав...
— Что ты такое говоришь... — Линь покачал головой, но я заметила, как уголок его губ дрогнул. Он смотрел на меня с тем выражением, какое бывает у человека, который понял: с этой женщиной ему никогда не будет скучно.
Мы стояли на пороге дома, в сером утреннем свете, и ветер с моря трепал волосы. До Хайлани доносились крики чаек и запах соли. Я всё ещё держала корзину в одной руке, а второй вцепилась в рукав Линя, как будто боялась, что он исчезнет.
— Идём, — сказал он, забирая у меня корзину. — Я помогу тебе собрать травы. А по дороге ты расскажешь мне всё. Честно. На этот раз — всё.
38 глава
Я спускалась с холма, напевая себе под нос. Утро выдалось прекрасным: солнце уже прогрело склоны, море внизу отливало серебром, а корзина была полна свежих трав. Мы с Линем помирились, и от этого мир снова стал цветным — не серым, не тревожным, а таким, каким он был до всех этих демонов, караванов и пропавших недель. С ним за спиной, можно преодолеть всё. Даже то, что я сама о себе не знала.
Я так увлеклась этими мыслями, что не сразу заметила боль.
Она пришла резко — острая, скручивающая, будто кто-то вогнал мне в ногу раскалённую спицу. Я вскрикнула и споткнулась на ровном месте, едва не выронив корзину. Боль пульсировала где-то глубоко, под кожей, и на мгновение мне показалось, что нога сейчас откажет и я упаду. Но уже через несколько ударов сердца она исчезла — так же внезапно, как появилась.
— Что за... — пробормотала я, переводя дыхание. Наверное, просто наступила на острый камень. Не заметила, задумалась. Бывает.
Я наклонилась и подняла подол платья, чтобы осмотреть ушиб. И замерла.
По лодыжке, расходились чёрные линии. Тонкие, ветвистые, как корни мёртвого дерева. Они ползли вверх, к колену, и выглядели так, будто сама тьма просочилась под кожу. Я провела пальцем — кожа была холодной. Ни боли, ни тепла, ни привычной чувствительности. Только чернота. И она не стиралась.
— Что это? — прошептала я.
Голос прозвучал глухо, чужо, как со дна колодца. Я смотрела на свою ногу и не узнавала её.
Я ещё раз провела пальцами по чёрным венам — может, это грязь? Может, я испачкалась, пока собирала травы? Но линии не исчезали. Они были под кожей. Внутри. Я надавила сильнее — никакой боли. Только холод.
Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение, почти любопытство — как у ребёнка, который нашёл странный узор на камне. А потом, когда я опустила подол, распрямилась и снова посмотрела на море, до меня дошло.
Утром этого не было.
Я помнила свою ногу. Я мыла её вчера вечером — смывала дорожную пыль. Никаких чёрных линий. Никаких признаков беды. А теперь...
Я стояла на склоне холма, одна, с корзиной трав, и чувствовала, как внутри разливается ледяной, липкий ужас. Я не знала, что это такое. Я не знала, откуда оно взялось. Я не знала, пройдёт ли оно само — или станет хуже.
Заставила себя опустить подол. Заставила себя сделать шаг. Ещё один. Нога слушалась. Никакой боли. Только чернота под платьем, скрытая от чужих глаз.
Я пошла дальше — к Хайлани, к Яо, к Линю. Но теперь каждый шаг отдавался в висках одним и тем же вопросом: «Что это? Что это? Что это?» И ещё одним, более страшным: «Сказать им? Или молчать?» Я не знала ответа. Но, спускаясь с холма, я поняла, что моё прекрасное утро закончилось, так и не успев начаться.
Я уже предвкушала, как заварю у Яо её любимый улун и расскажу, что мы с Линем наконец помирились. Но не успела я дойти до двери «Павильона Алых Парусов», как она распахнулась сама — и на порог шагнул Вэй Чэнь.