Страница 107 из 206
Он подошёл ближе. Теперь я могла разглядеть его лицо: молодой — на вид лет двадцать пять, не больше, — но с глазами, в которых было что-то древнее. Он наклонился, поднял мою корзину, что я выронила при падении и молча бросил её мне на колени. Потом протянул руку. Я ухватилась за неё, и он легко, без усилия, поднял меня на ноги.
— Спасибо, — сказала я, отряхивая платье. — Вы очень вовремя. Я уж думала, всё.
Он кивнул и развернулся, собираясь уходить.
— Эй! — я уставилась на него. — Вы что, вот так уйдёте?
Он обернулся через плечо. Бровь чуть приподнялась.
— Да.
Я надула губы и состроила самые грустные глаза, на какие была способна. Те самые, которые всегда срабатывали на Лине. Те самые, перед которыми не мог устоять даже старый торговец в Цзинъюэчэн.
— А как же я? Одна, в лесу, раненая...
— До города недалеко. Сама доберёшься. — он показал рукой в сторону тропы. — Иди прямо. Никуда не сворачивай.
— А вдруг тут есть ещё демоны?! — крикнула я ему в спину. Он уже успел отойти на несколько шагов.
— Тут больше никого нет.
— Откуда вам знать?
Он остановился. Помолчал. Потом повернулся — не полностью, вполоборота, — и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни насмешки, ни тепла. Только холодная, спокойная уверенность человека, который знает то, чего не знают другие.
— Знаю, — сказал он.
И ушёл. Просто растворился между деревьями, как будто его и не было.
Я постояла, глядя ему вслед. Потом перевела взгляд на мёртвого демона, на свою корзину, на сломанные цветы, рассыпанные по тропе.
— Даже имени не спросил, — пробормотала я. — Что за манеры?
Я подобрала уцелевшие стебли, кое-как уложила их обратно и зашагала к дому. Рука саднила. Платье было в грязи. Волосы растрепались.
Но почему-то, спускаясь с горы, я думала не о демоне, не о цветах и не, что скажет Линь, когда увидит мою царапину. Я думала о странном человеке, который даже не улыбнулся. И, что он сказал: «Знаю».
Что он знал? Откуда?
⊹ ࣪ ﹏?﹏?﹏⊹
— Что у тебя с рукой?
Яо нахмурилась, подаваясь вперёд через стойку, и потянулась к моему запястью. Движение было быстрым, почти незаметным — для кого угодно, но не для меня. Я увернулась, пряча перебинтованную ладонь под длинный рукав платья.
— Ничего, — сказала и улыбнулась. — Просто неудачно наступила на ветку, упала, пока собирала травы. Скоро пройдёт.
Яо посмотрела на меня. Долго пристально. Так, как умела только она: вроде бы ласково, а вроде и нет.
— Ветку, — повторила она.
— Большую, — добавила я. — Очень коварную.
— И упала.
— Как мешок с рисом.
Она помолчала, потом медленно кивнула и вернулась к чайнику. Но уголок её губ дрогнул — не то в усмешке, не то в сомнении. Я сделала вид, что не заметила.
Я не стала рассказывать ей о демоне. Ни ей, ни Линю. Сначала хотела — когда шла по тропе, прижимая к себе сломанные цветы и собственную поцарапанную руку, я репетировала эту речь снова и снова. «Представляешь, Линь, я встретила демона! Да, самого настоящего, с зубами и рогами! И я выжила! И даже почти не испугалась!» В моём воображении это звучало триумфально. Как баллада о героической травнице, которую будут пересказывать в чайных домах.
Но у самого порога я передумала.
Линь сидел на ступеньке, как обычно точил нож, и поднял на меня глаза, когда я подошла. Его взгляд сразу упал на рукав, под которым пряталась повязка.
— Что с рукой?
— Упала.
— На ровном месте?
— На ветку. Очень коварную.
Он посмотрел на меня так же, как Яо: долго, не мигая. Я знала этот взгляд. Он означал: «Ты мне врёшь, но я пока не решил, настаивать или нет».
— Надо обработать, — сказал он наконец.
— Уже.
— Дай посмотрю.
— Линь, я травница. Я умею обрабатывать царапины.
— Даже травницы иногда падают на ветки, — сказал он ровно. — И даже травницам иногда нужен кто-то, кто посмотрит, хорошо ли они себя перебинтовали.
Я закатила глаза, но руку протянула. Он осмотрел повязку, хмыкнул — то ли одобрительно, то ли осуждающе, — и отпустил.
— В следующий раз бери меня с собой.
— В следующий раз ветка будет осторожнее.
Он не засмеялся. Но и бубнеть не стал. Просто кивнул и вернулся к ножу. И я поняла, что была права: если бы он узнал о демоне, ора было бы на год вперёд. А то и на два.
Я прошла в дом, села у очага и долго смотрела на огонь. Всё прошло хорошо. Я выжила. Демон мёртв. Странный спаситель растворился в лесу, даже не спросив моего имени, а значит, и думать о нём нечего. Всё хорошо.
И я не видела причин тревожить тех, кто мне дорог.
Праздник Тысячи Фонарей начинался с закатом. Вся Хайлань высыпала на набережную: рыбаки в чистых рубахах, торговки с лотками сладостей, дети с бумажными фонариками, которые трепетали на ветру, как пойманные звёзды. Море отражало огни, и казалось, что город плывёт между двумя небесами — тем, что над головой, и тем, что под ногами.
Линь шёл рядом, засунув руки в рукава, и всем своим видом изображал человека, которого силой вытащили из дома.
— Ты обещал, — напомнила я, дёргая его за локоть.
— Я не обещал. Я сказал «посмотрим».
— «Посмотрим» — это почти «да».
— «Посмотрим» — это «отстань, я сплю».
Но он всё равно пошёл. Как всегда. Потому что Линь ворчал, Линь хмурился, Линь закатывал глаза — но если мне чего-то хотелось, он был рядом.
Мы медленно двигались вдоль набережной, разглядывая фонари. Там были красные — на удачу, золотые — на богатство, белые — в память о тех, кого больше нет. Я купила у старухи два рисовых шарика на палочке, один сунула Линю, второй надкусила сама. Сладкая начинка растеклась на языке, и я зажмурилась от удовольствия.
— Ты как ребёнок, — заметил Линь.
— Зато счастливый ребёнок, — ответила я с набитым ртом.
Мы как раз проходили мимо лавки со сладостями — той самой, где старый Тан выкладывал на витрину свои знаменитые медовые пряники, — когда я её увидела.
Она стояла у прилавка, небрежно перебирая засахаренные фрукты, и толпа вокруг неё... расступалась. Не специально. Просто люди чувствовали: это существо — другой породы.
Высокая, с волосами цвета тёмного серебра, убранными в сложную причёску, из которой выбивались лишь несколько прядей, обрамлявших лицо. Платье — алое, с золотой вышивкой по подолу. Не кричащее, но такое, что глаз не оторвать. А когда она повернулась и я увидела её лицо, — у меня перехватило дыхание.