Страница 105 из 206
Они хлопали в ладоши на каждом «хлоп-хлоп», топали ногами на каждом «топ-топ». Мальчик лет семи, с выпавшим передним зубом, особенно старался, выкрикивая слова громче всех. Они не понимали, о чём поют. Откуда им было понять?
— Принц дракон пошёл во тьму, вспомнил правду всю-всю-всю. Полюбил — и заколол, чтоб зло не ушло...
Что-то внутри меня замерло и не дышало.
— Феникс спит в земле сырой, дракон бродит под горой. Но однажды, говорят, птица выйдет из преград...
Дети допели и засмеялись. Девочка с кривой косичкой дёрнула мальчика за рукав, и они побежали дальше, оставляя песню висеть в воздухе.
Я молча смотрела им вслед. Лапша стыла.
— Держи.
Линь протянул мне маленький шарик на ладони — конфету из османтуса, завёрнутую в шершавый лист. Он всегда брал их в дорогу, потому что знал: этот стишок навевает на меня грусть, и я сама не понимаю почему.
— Спасибо, — тихо сказала, забирая конфету.
Сладкий вкус растёкся на языке, но привычная тяжесть в груди никуда не делась. Линь ничего не спросил. Он просто сидел рядом, ждал, пока я доем, и смотрел на дорогу, за которой уже сгущались сумерки.
— Ерунда какая-то, — сказала наконец, сама не зная, о чём именно. — Стишок дурацкий.
— Ага, — согласился Линь. — Ешь давай.
Я кивнула, подцепила палочками лапшу и заставила себя проглотить. Но вечер уже потерял своё тепло, а песня всё звучала в ушах — про злую птицу, про дракона, про то, чего я не могла понять, но что всегда отдавалось в груди глухим, беспричинным эхом.
В Хайлань мы вернулись к полудню. Солнце стояло высоко, море блестело, как рыбья чешуя, и чайки орали так, будто мы им что-то задолжали. Я с наслаждением вдохнула солёный воздух — после двух дней горной сырости он казался почти сладким.
Линь сразу свернул к нашему дому, унося корзину с травами. А я — я, даже не заходя к себе, направилась к набережной. Туда, где под старой вывеской, выцветшей до бледно-розового, располагался «Павильон Алых Парусов».
Чжу Яо стояла на пороге, подметая несуществующую пыль, — она всегда так делала, когда ждала гостей. Завидев меня, она приставила метлу к косяку и упёрла руки в бока.
— А-Юнь! Две недели! Две недели ни весточки, ни записки! Я уж думала, тебя горные духи украли.
— Горные духи на меня не польстились, — я обняла её, чувствуя знакомый запах чая и старого дерева. — Я привезла тебе эликсир для сна. Три капли перед закатом — и ты проспишь даже шторм.
— Вот за это я тебя и люблю, — Яо подхватила меня под руку и втащила внутрь. — Садись и рассказывай. Где была? Кого встретила? Чай будешь?
— Ты спрашиваешь, будто я могу отказаться от твоего чая.
Она засмеялась и исчезла за стойкой. Я села за свой любимый столик у окна — того самого, откуда видно море и кусочек пристани. На столе уже стояла маленькая вазочка с сухими цветами. Яо обновляла их каждую неделю, даже если никто не приходил.
Через несколько минут она вернулась с подносом: чайник, две пиалы, тарелочка с рисовыми шариками. Разлила чай — улун с молочным послевкусием, тот самый, который она всегда заваривала для меня, — и уселась напротив, подперев щёку ладонью.
— Ну? — потребовала она. — Выкладывай. Я старая женщина, мне нужны чужие приключения, чтобы чувствовать себя живой.
— Ты не старая, — машинально возразила.
— Я очень хорошо сохранилась, — согласилась она. — Но не отвлекайся.
Я рассмеялась и начала рассказывать. О рынке в Цзинъюэчэн, о жадном торговце, о том, как Линь посмотрел на него и цена волшебным образом упала. О детях, распевающих стишок про злую птицу и дракона. О странном господине в тёмно-синем одеянии, который спросил моё имя так, будто пробовал его на вкус.
Яо слушала молча, но при последних словах её пальцы, державшие пиалу, чуть дрогнули.
— Красивый говоришь? — спросила она, и голос её прозвучал на полтона ниже обычного.
— А что? Ты его знаешь? Он выглядел уверенно, словно там не впервые.
Она помедлила. Отпила чаю.
— Нет, — сказала она. — Не знаю.
Я пожала плечами и потянулась за рисовым шариком. Яо явно что-то недоговаривала, но Яо всегда что-то недоговаривала. За те годы, что я её знала, она рассказала мне тысячу чужих историй — и ни одной своей. Я привыкла.
— Ладно, — сказала она, возвращаясь к обычному тону. — Теперь моя очередь. Хочешь историю?
— Всегда.
— Тогда слушай. На прошлой неделе заходил один моряк с восточного побережья. Клялся, что видел демона.
Я чуть не поперхнулась чаем.
— Где? Здесь?
— Тише ты, — отмахнулась Яо. — Не здесь. У восточных скал, возле Лунъюаня. Говорит, тварь была размером с лошадь, с мордой, как у оленя, но с пастью, полной зубов.
— И что? — спросила я, подаваясь вперёд. — Что было дальше?
— Ничего. Демон постоял, посмотрел на него и ушёл.
— Ушёл? Просто ушёл?
— Моряк говорит, что обмочился от страха, а демон даже не рыкнул. Постоял, понюхал воздух и растаял в тумане.
— Повезло ему, — сказала я с содроганием.
— Повезло, — задумчиво повторила Яо. — Очень повезло.
Она смотрела на меня поверх пиалы, и в её глазах мелькнуло что-то странное — не тревога, нет, скорее ожидание. Как будто она ждала, что я что-то скажу. Или пойму.
— Что? — спросила я.
— Ничего. — Она улыбнулась, и странность исчезла, как волна с песка. — Просто задумалась. Ещё чаю?
Мы просидели до вечера. Яо рассказывала мне о торговце, который привёз шёлк с южных островов, о старухе, которая вылечила свою козу примочками из медузы, о двух братьях, которые делили лодку и чуть не поубивали друг друга. Я смеялась, качала головой, задавала вопросы. За окном солнце медленно сползало в море, крася воду в розовое золото.
— Мне пора, — сказала я наконец, поднимаясь. — Линь, наверное, уже думает, что меня и правда украли.
— Передай ему, что он слишком много думает, — фыркнула Яо. — И приходи завтра. У меня будет новая партия жасминового чая.
— Приду.
Я обняла её на прощание и вышла в сумерки. На набережной зажглись первые фонари. Рыбаки сворачивали сети, торговцы закрывали лавки. Где-то играла флейта — простая, незамысловатая мелодия, от которой вдруг защемило в груди.
Я остановилась, прислушиваясь. Мелодия плыла над водой, и на мгновение мне показалось, что я её знаю. Что слышала её когда-то — не здесь, не в Хайлани, а где-то ещё. Очень давно.
Флейта смолкла. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и зашагала домой.