Союз стали и шёлка

2 часть

26 глава

Город Тихой Луны встретил нас запахом ладана и сыростью. После солёного ветра Хайлани здесь всё казалось приглушённым: звуки, краски, даже голоса. Цзинъюэчэн

[12]

[Город Тихой Луны (город храмов и предсказателей).]

лежал в горной чаше, как вода в ладони, и туман стекал по его улицам медленно, почти лениво.

Я шла по брусчатке, придерживая корзину. В ней уже лежали три пучка сушёной юэгуан-цао — достаточно для мази, но недостаточно для настойки. Нужен был четвёртый. А четвёртый, как назло, стоил вдвое дороже, и торговец — толстый, потный, с масляными глазами — отказывался уступать.

— Ты хоть знаешь, как трудно её собирать? — бубнил он. — На скалах, под луной, когда ветер валит с ног...

— Знаю, — перебила я. — Я собирала её сама, когда жила в секте.

Он осёкся, разглядывая меня. Увидел простое платье, грубые руки, корзину. Явно не поверил.

— В секте? Ты? — переспросил с сомнением.

— Она, — подтвердил Линь, вырастая за моим плечом. Он ничего не добавил — просто посмотрел на торговца тем своим взглядом, от которого людям становится неуютно. Торговец моргнул и сбросил цену на четверть.

Я улыбнулась, пряча улыбку в воротник. Хотелось по-детски показать торговцу язык, но я сдержалась. Линь не умел улыбаться в ответ, но его плечи чуть расслабились. Этого было достаточно.

Мы вышли с рынка через северные ворота. Я хотела подняться к секте — не заходить внутрь, просто посмотреть издалека на старые стены. Линь не спорил. Мы прошли мимо храма с золотыми колокольчиками, мимо пагоды, где монахи били в барабаны, мимо узкой лестницы, уводящей вверх...

И тут я споткнулась.

— Ой.

— Нужно быть осторожнее. — я тут же подняла голову.

На верхней ступеньке лестницы стоял мужчина. Высокий, в тёмно-синем одеянии, расшитом серебряными облаками. Волосы собраны в простой узел, но ткань, но выправка, но то, как он держал голову, — всё кричало о породе. Таких не встретишь на рынке. Такие живут во дворцах.

Он смотрел на меня прямо, почти без выражения.

— Простите, — сказала я, отступая на шаг. — Я не хотела...

— Вы не местная, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Из Хайлани, — зачем-то ответила я.

— Хайлань далеко.

— Путь того стоил.

Он медленно кивнул, не отводя глаз. Что-то в его лице дрогнуло. Мгновенное, почти незаметное — как тень облака на воде. А потом он спустился на одну ступеньку ближе.

Он было хотел, чтото сказать, но Линь за моей спиной переступил с ноги на ногу. Я знала этот звук: он нервничал. Линь никогда не нервничал просто так.

— Мы торопимся, — сказал Линь, беря меня за локоть. — До темноты нужно найти ночлег.

Я кивнула, позволила увести себя. А на повороте оглянулась.

Лань Цин стоял на том же месте и смотрел нам вслед. Ветер трепал край его одеяния. Серебряные облака на ткани мерцали. И на мгновение — одно короткое, безумное мгновение — мне показалось, что я видела его раньше. Не в этой жизни. Где-то ещё.

Я моргнула. Наваждение исчезло.

— Странный, — бросил Линь, когда мы отошли.

— Немного, — согласилась я.

— Он смотрел на тебя, как на призрак.

Я не нашлась с ответом.

⊹ ࣪ ﹏?﹏?﹏⊹

— Я знаю, ты хотела встретиться с наставником, — сказал Линь.

— Кто ж знал, что в его старом тщедушном теле ещё есть силы по горам скакать, — пробормотала я, надув губы.

Линь покосился на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала: «ты опять драматизируешь».

— Он старый монах, а не горный козёл. Может, у него дела.

— Какие дела? Он слепой отшельник, который живёт в келье с одним окном. Какие у него могут быть дела? Только от меня бегать!

— Может, он просто не хочет тебя видеть.

— Спасибо, утешил.

Я так редко бываю в этих краях и так сильно хотела повидаться с наставником — с тем самым старым монахом У, который когда-то был единственным, кто в меня верил. А он подложил мне свинью — взял и сбежал, даже не оставив записки.

«Учитель У отбыл по делам», — сказал мне молодой послушник у ворот секты, глядя куда-то в сторону. Я не стала спорить, но про себя подумала: отбыл он. Как же. Сидит где-нибудь на горе, пьёт чай и посмеивается над моей корзиной с гостинцами.

Мы с Линем возвращались домой. Дорога петляла вниз по склону, и туман уже начинал редеть, открывая долину. Я всё ещё дулась, но в глубине души знала: старый монах не стал бы избегать меня без причины. Может, и правда дела.

— В следующем году приедем, — сказал Линь. — Он никуда не денется.

— Если он к тому времени не помрёт от старости, — буркнула я.

— Не помрёт.

— Ты так уверен?

— Я видел, как он в прошлый раз таскал мешки с рисом. Такие не помирают. Они живут вечно и всем мешают.

Я невольно фыркнула. Линь умел развеять моё плохое настроение — не словами даже, а тем, как он их произносил: сухо, с каменным лицом, словно сообщал прогноз погоды.

— Ладно, — сдалась я. — В следующем году. Но если он опять сбежит, я подложу ему в чай слабительное.

— Ты травница или мстительный дух?

— Одно другому не мешает.

Мы спускались по каменным ступеням, и ветер трепал край моего плаща. Где-то внизу, за пеленой облаков, лежала долина, а за ней — долгая дорога домой. Я поправила корзину, в которой лежали купленные травы, и подумала, что, может быть, всё к лучшему. Не встретились сегодня — встретимся позже.

Главное, чтобы «позже» наступило до того, как он действительно превратится в горного козла.

Мы были в двух днях пути от дома. Дорога петляла через предгорья, и снег здесь уже не лежал — только сырая глина под ногами да запах прелой листвы. Когда показалась небольшая харчевня у перекрёстка, Линь молча свернул к ней, и я не спорила. Возможность поесть горячего выпадала нечасто, и упускать её не стоило.

Мы сели за грубо сколоченный стол под открытым небом, заказали по миске лапши с бульоном и наконец позволили себе замедлиться. Я грела руки о горячую пиалу и смотрела, как пар смешивается с вечерней прохладой.

А потом услышала детский смех.

На обочине, у старого камня, обросшего мхом, сидела стайка детей. Они хлопали в ладоши, сбивались с ритма и начинали заново. И пели — звонко, нестройно, от всей души, — тот самый стишок, от которого у меня всегда почему-то сжималось сердце.

— Злая птица в небесах заперла богов впотьмах...

Я опустила палочки. Бульон перестал казаться таким горячим.

— Феникс, Феникс, алый свет — ты зачем сказала «нет»?