Страница 57 из 63
— Петя! Вот рубленый свинец из тела убитого Тихомирова, а вот из патрона ружья, которое нашли у вас. Видишь — абсолютно одинаковый.
Лыков тяжело вздохнул, махнул рукой и произнес:
— Так и думали, что влипнем! Но мы, гражданин следователь, не убивали!
— Откуда у вас ружье?
— Сегодня утром мы проснулись. Толян пошел умыться. Слышим, он кричит: «Хлопцы! Гляньте — ружье!»
Мы с Николой посмотрели и увидели у двери двустволку. Все трое трогали ружье, рассматривали, видели целый и отстрелянный патрон, но как-то не придали этому значения.
«Кто-то, наверное, оставил, — предположил Толян. — Я рано утром выходил отлить, да дверь на щеколду не закрыл. Вот кто-то занес, а зачем — ума не приложу?»
«Ладно! Кто оставил — заберет, а не заберет — нам пригодится», — ответил я.
«На охоту будем ходить», — добавил Николай.
Мы еще повалялись — торопиться-то некуда. Прошло часа два. Толик пошел за хлебом, а я стал заваривать чай. Через несколько минут Сыроежкин вбегает перепуганный, лицо белое, заикается:
«Та-а-ам Ти-ти-хомирова убили. М-ми-лиция приехала!»
«Ты не путаешь ничего, Толян»? — спросил Николай.
«Нет, не путаю!»
«А ружье?! Это же, наверное, из него грохнули Семена Ивановича?! — догадался я. — А ружье нам подкинули. На нем полно отпечатков наших пальцев. Нам кранты, мы судимы, оружие тут найдут и повесят на нас убийство».
«Так надо ружье выкинуть подальше и в снег зарыть?» — внес умное предложение Толян.
«Точно! Надо избавиться от него. Это же улика», — поддержал друга Толстопятов.
«А отпечатки сотрем», — сказал я и стал искать тряпку. Но уничтожить отпечатки пальцев не успел.
«Идут, идут! — заорал насмерть перепуганный Толик, выглянув в окно. — Милиция идет!»
Я машинально схватил ружье и засунул его в тряпки под кровать.
— Зачем, Лыков, вам нужно было прятать от нас ружье, если вы из него не стреляли, — задал я подозреваемому резонный вопрос.
— Так мандраж пошел, гражданин следователь. Там же наши отпечатки. Теперь-то я понимаю, что дурочку свалял, а тогда думать было некогда.
Говорит ли Лыков правду или слепил мне тут «горбатого» — покажет дальнейшее следствие. Принимать на веру слова человека, подозреваемого в убийстве, крайне неосмотрительно.
Однако подельники Сыроежкин и Толстопятов слово в слово подтвердили показания Лыкова и нового ничего не добавили.
Пенкин был уверен в виновности геологов.
— Василич! Все ясно. Это их работа. Ранее судимы. Отношения с Тихомировым у них были далеки от идеальных. Ссорились они между собой часто. Ружье у них нашли. Ежу понятно, что из него застрелили Тихомирова. Что еще надо! Повезем в Каменское, а там всех расколем.
— Виктор Иванович! Дело в том, что их показания совпадают в мельчайших деталях. Сговориться они могли по существу, но не по мелочам. И договориться у них времени не было. А это обстоятельство свидетельствует о том, что они не врут. Если бы лгали, то в чем-то все равно бы запутались, и были бы расхождения в нюансах. Но этого нет, а значит, они скорее всего не причастны к убийству. Ружье им могли подбросить. И нам нужно не зацикливаться на этой троице, а искать настоящего убийцу.
Убедили ли мои слова оперативника, я не знаю. Скорее всего, он остался при своем мнении, но проявил благоразумие и перечить мне не стал.
— А кто живет в соседнем вагончике? — поинтересовался я у председателя сельского совета, когда закончил допросы, которые особой ясности в суть дела не внесли.
— Там Бочкин живет, — ответил Быструшкин.
— Бочкин... Бочкин... Что-то знакомая фамилия. Нуда ладно, пошли к нему.
Пенкин стал заниматься опросом жителей поселка, а мы с Виктором Николаевичем направились в соседний вагончик.
Когда зашли вовнутрь, я сильно удивился неожиданной встрече.
За столом пил чай Бочкин Игорь Николаевич, а проще Кэп, с которым я жил в гостинице в Соболево, когда приехал на Камчатку. С ним у меня были связаны неизгладимые воспоминания.
Кэп сопел простуженным носом, на верхней губе топорщились черные усики, лысая голова-валун голой вершиной возвышалась над рослым туловищем. На лбу бывшего моряка красовалась большая шишка, и кожа в этом месте была рассечена — образовался свежий сгусток запекшейся крови. Это обстоятельство меня сразу же насторожило. Я вспомнил фонарик в вагончике Тихомирова со следами крови.
Между тем Кэп тоже узнал меня, но восторга по поводу моего появления не выказал и в объятия ко мне не бросился. Он прекрасно понимал, что в данной ситуации мы находимся по разные стороны баррикад и следователь пришел не чаи гонять и предаваться воспоминаниям, а по более важным делам.
Я все-таки поздоровался с Бочкиным за руку:
— Здравствуй, Игорь Николаевич! Как ты здесь оказался?
— Да вот, занесло... — неопределенно ответил Кэп и потрогал шишку на голове.
— Где это тебя так угораздило? — поинтересовался я.
— Да сегодня утром о косяк ударился, — последовал ответ.
— Сколько человек вас тут живет?
— Четверо: мы с Иваном Крюковым и две собаки.
Уточнять у Кэпа, кто еще два человека, я не стал, так как знал, что, по его понятиям, собаки тоже люди.
— А где же он?
— Пошел за хлебом, а заодно прогулять собак, — ответил Кэп и отвел глаза в сторону. Как он ни старался сохранить спокойствие и невозмутимость, но это у него плохо получалось. Волнение выдавал голос и трясущиеся руки, хотя руки у Кэпа тряслись не только на нервной почве, но и тогда, когда он хотел выпить.
Быструшкин во время нашего разговора грелся у печки и в беседу не вмешивался.
Вдруг я увидел за столом смятую газету «Известия», у которой был оторван один уголок. Я медленным движением расстелил газету на столе. Бочкин настороженно следил за моими действиями. Я вынул из кармана патрон, вытащил пыж и разгладил его. Игорь Николаевич вздрогнул, как будто его напугал гром, но гром на Камчатке никогда не гремит, так как гроз здесь не бывает. Медленным движением руки я соединил обрывок с целой газетой. Они совпали по линии отрыва, а текст также подошел по содержанию. Всем присутствующим стало понятно, что пыж сделан из обрывка газеты «Известия», лежавшей на столе.
Испитое лицо Игоря Николаевича покрылось красными пятнами, и он сидел ни жив ни мертв. Затряслись не только руки, но и голова и колени. Видно было, что бывший моряк переживает внутреннюю драму и находится на грани нервного срыва.
Не давая Бочкину прийти в себя, я высыпал на стол картечь из патрона со словами: