Страница 27 из 57
Догадка мелькнула, но ей было не пробиться сквозь здравый смысл. Я спросил почти стеснительно, будто речь шла об интиме:
— Ефим Ефимович, вы хотите сказать...
— Да-да, это ботинок Гоголя!
Говорят, «несварение желудка», а есть понятие «несварение мозга»? У меня он «варить» перестал. Ботинок Гоголя... Впрочем, чему я удивляюсь? Есть же диван Пушкина, пропитанный кровью, на котором он умер. Определив, что я прихожу в себя, Ефим Ефимович сообщил:
— Сплошная криминальная история. Родственник писателя, морской офицер, череп вывез в Италию, в чемоданчике...
— Значит, за ботинком охотится преступник? — поторопил я его.
— Точнее, другой ценитель раритетов.
— А вы знаете — кто?
— По словам Петра, на него напал некто Пиксель. Он работает сразу на нескольких скупщиков.
— И сколько же может стоить этот ботинок?
— Думаю, не менее полумиллиона.
Пиксель... Уже что-то. Надо подключить уголовный розыск и дать письменное задание. Я представил его: «Прошу установить гражданина по кличке Пиксель, который украл у гражданина Яичкина ботинок, принадлежавший писателю Гоголю...» Ребята в милиции обхохочутся. Оставалось только просить майора Леденцова о неофициальной услуге.
Ефим Ефимович принялся ходить по комнате скорым шагом, вернее, кататься — ведь шары круглые. Возбудила его, похоже, полумиллионная цена ботинка. Меня же перевернуло подлое отношение потомков к Гоголю. Что это: низкая культура, жадность, мода или просто элементарная дикость? Вот бы возбудить дело о надругательстве над прахом великого писателя, я бы за него взялся...
— Молодой человек, Петр говорил, что вы адвокат?
— Да, — пришлось мне согласиться.
— Вы с презрением смотрели на эти боты и на мою деятельность... Но где взять настоящие раритеты? В нашем доме, на девятом этаже, в сто первой квартире проживает Лилиан Казимировна, вдова известного геолога. У нее изумительная коллекция минералов, а продавать не хочет. Петру подарила камешек, отвращающий от спиртного. Но дело не в этом...
Я глянул на часы. Мне давно пора в прокуратуру, и узнавать, в чем там дело у Лилиан Казимировны, было уже некогда. Моим отсутствием мог поинтересоваться прокурор. Попробуй объясни ему, что возил боты к старьевщику, поскольку ищу ботинки Гоголя.
— А в чем дело? — спросил я, вставая.
— У вдовы есть истинное чудо: стеклянный куб с внутренним магическим светом. Попрошу Петра разузнать детали. Тем более что вдова просила помочь.
— В чем?
— Лилиан Казимировна — дама с закидонами. Якобы ей мешает какая-то птица. Вот пусть Петр эту пернатую и отпугнет.
Я опять сел. Ослышался? Переспросить? И тем выказать свой интерес? Он захочет узнать причину...
Птицы... Все же они добрались и до третьего. Если так, то какая, к черту, мистика? Реальная месть по заранее обдуманному плану.
— Ефим Ефимович, не посылайте Петра.
— Почему?
— Я сам к ней схожу...
Глава 5
Я поднялся на девятый этаж и остановился у двери квартиры номер сто один. У меня не было «легенды»: кто я, откуда узнал ее адрес, зачем пришел?.. Сочинить повод просто — сложнее перейти от него к птицам. А надо ли что-то сочинять? Появится неестественность, сбивчивость... Не проще ли быть правдивым, почти правдивым. В конце концов грань соприкосновения нашлась: ее покойный муж был геологом, а уж я в геологические экспедиции поездил...
Я нажал кнопку звонка. Из квартиры отозвался далекий женский голос. Но не объяснять же с лестничной площадки, кто я такой и что мне надо. Я достал удостоверение и приложил к глазку. Дверь открыли.
— Вы из милиции?
— Из прокуратуры. Мне надо с вами поговорить.
И я вторично развернул удостоверение. Теперь она прямо-таки изучила его и повела меня в комнату весьма неуверенным шагом. Я заговорил торопливо, чтобы хоть в какой-то степени заинтересовать ее своим присутствием. Она спросила иронично:
— Какая-нибудь уголовщина?
— Лилиан Казимировна, дело у меня сугубо личное. На теплый прием я не рассчитываю, но на некоторую помощь надеюсь.
Она села и предложила сесть и мне. Значит, заинтересовалась. Но заинтересовался и я. По рассказу Ефима Ефимовича выходило, что хозяйка этой квартиры — вздорная старуха с причудами. Я же увидел женщину лет пятидесяти: высокую, стройную, в элегантных брючках, энергичную... Правда, ее стройность оборачивалась геометрической худобой — того и гляди, сложится пополам.
— Лилиан Казимировна, в свое время я поучился на коллекторских курсах и семь лет проработал в геологических партиях рабочим и коллектором: рыл шурфы, разбирал образцы... И заочно учился на юридическом факультете...
Я остановился, потому что ее пальцы нетерпеливо бегали по спинке дивана. Но перейти к сути я не мог без каких-нибудь пояснительных слов.
— Лилиан Казимировна, все семь лет я вел дневники, описывал людей, маршруты, природу, шурфы... Этих дневников скопилось штук двадцать.
— У моего мужа их целый шкаф.
— Да, он же был геолог.
Она встала и двинулась по комнате с такой силой, что на журнальном столике шелестнула газета.
— Геолог? — не то спросила она меня, не то передразнила. — Он объездил всю Россию вдоль и поперек; доктор наук, издал пять монографий; именем мужа названы два месторождения.
Ее реакция подзарядила меня надеждой. Женщина рассказывала про мужа быстро и слегка раздраженно. Кроме ее слов, я уловил непонятное, почти стеклянное цоканье. У нее что-то с зубами? Бусы, они цокали: крупные, видимо, халцедоновые бусины стучали друг о друга. Внезапно Лилиан Казимировна остановилась напротив меня, словно захотела послушать цоканье бусин вместе со мной:
— Молодой человек, а зачем вы говорите мне о своих записных книжках?
— Лилиан Казимировна, я пишу книгу с рабочим названием «Дневник геолога».
Сразу две неправды. Книгу еще я не писал, а лишь собирал материал. И называться она будет не «Дневник геолога», а «Дневник следователя». Собирать материал о следователе не нужно: он сам шел в руки ежедневно. Да и неважно, геолог или следователь — была бы личность оригинальная.
— Молодой человек, что же вы хотите от меня?
— Вы сказали, что сохранился полный шкаф дневников вашего мужа.
— Рабочих дневников с описанием маршрутов, — уточнила она.
— Наверное, есть какие-то записи, наброски, письма... Хотелось бы взглянуть.
— Извините, но передать архив в незнакомые руки я не могу.
— Ну а рассказать о нем?