Страница 26 из 57
— Сергей, извини. Друга я встретил, ну, и вдели пивка...
— А что еще вы делали с другом?
— Пели в стиле гоп-стоп.
— Нет такого стиля, а есть рэп.
— Ну да, пели в стиле рэп-стоп.
— И такого стиля нет.
— Как же нет? А песня «Рэп со смыком, это буду я»?
Когда Петр обернулся ко мне лицом, я понял, отчего он морду воротит. Его правая щека желтела, как подсолнух, который по краям был оторочен темной синевой. Подобных цветастых синяков мне видеть еще не приходилось. Я поинтересовался невежливо:
— Приятель звезданул?
— Нет, мужик с барахолки, по-русски, секонд-хэнд.
— Какой мужик?
— По кличке «Пиксель».
— За что же он тебя так?
— Все за то: гони второй ботинок, говорит.
Комедия оборачивалась криминальным фарсом. Не пойти ли за помощью в уголовный розыск? Синяки — это по их части. Так ведь там расхохочутся.
— Сергей, а не замешан ли тут шпионаж?
— Что ты имеешь в виду?
— Меня принимают за агента и таким способом передают сведения. Допустим, один ботинок — одна подводная лодка, два ботинка — авианосец...
Мне захотелось защитить интеллект шпионов и сообщить, что дураков в разведку не берут, но сказал другое:
— Петр, ты бы поменьше смотрел детективы, а лучше сходил бы в театр.
— Были мы с женой на стриптизе «Лебединое озеро»...
— Ну, тогда тебе лучше на эстрадный концерт.
— Был я. Ведущие — он и она. На нем — костюм из фольги, а что на ней, то все прозрачное. Она игриво так к залу обращается: «А правда мы здесь — самая сексуальная пара?» Меня чуть из зала не вывели.
— Тебя-то за что?
— А я крикнул: «А вы секс покажете?»
Физический труд и невзгоды людей уравнивают. Там, в степи, в палатке, на каменных разломах, в шурфах и расчистках, мы о культуре не думали. Разве в городе сошелся бы я с таким, как Петя Яичкин? Но дураков вокруг множество. Тогда — почти аксиома: не любить дураков — значит быть человеконенавистником.
— Петр, может, обратимся к ученым? — предложил я, лишь бы что-нибудь сказать.
— Они трепачи. Пишут: социологи установили, что чем больше пенсия, тем жаднее пенсионеры. У меня мамаша пенсионерка, так где она, большая пенсия?
— Есть ученые толковые.
— Распушатся, как индюки. «Член-корреспондент Российской академии наук такой-то...» Сколько лишних слов. Зачем «корреспондент»? Зачем «Российской», когда ясно, что не турецкой? А зачем слово «академии»? Ведь не о ЖКХ речь?
— Так что же останется?
— Просто и понятно: член такой-то.
Во мне нарастало раздражение. Нет, не из-за злополучных ботинок. Из-за дурных птиц... Они отомстили двум из четверых, а ведь совершить насилие предложил именно этот голубоглазоморгающий человек. И его почему-то не трогают, отсюда следует, что участие птиц в эпизодах с Лехой и Макарычем — чистая случайность. Похоже, следственная работа сделала меня подозрительным, а с годами стану параноиком вконец.
И мое раздражение перешло в жалость. Передо мной сидел несчастный человек: синяк желтел спело, голубые глаза от пива заметно помутнели, совковая лопата бороды отяжеляла и пригибала голову к земле...
Можно ли пить текущую воду, не зная ее истоков? Можно ли понять события с косноязычных слов очевидца?
— Петр, а скажи-ка мне адрес своего антиквара.
Он сказал, добавив:
— Звать его Ефим Ефимыч.
Глава 4
Вернувшись домой, я почти весь вечер провозился на антресолях: искал какую-нибудь рухлядь и нашел дамские фетровые боты, видимо, еще довоенные. Фетр, когда-то белый, теперь смахивал на серый войлок, изглоданный молью. Стыдно и предлагать, но у любителей старины иные вкусы: чем древнее вещь, тем лучше. Не идти же к нему с пустыми руками...
Коллекционер, пожилой, связан с деньгами, в сущности, торгаш... Я приготовился через дверь отвечать на вопросы, кто такой да зачем пришел, но дверь открылась, стоило мне лишь назвать его имя. Я вошел и все-таки сообщил, что мне его порекомендовал Петр Яичкин.
— Вы что-то принесли? — спросил он.
Я развернул пакет с ботами. Ефим Ефимович усмехнулся:
— И что вы за это хотите?
— На ваше усмотрение.
— Знаете, возьму. На обувной фабрике создают музей обуви. Проходите в комнату.
Стены затянуты гипсовиниловыми панелями какого-то невзрачно-серого цвета, будто комната утонула в паутине. На подоконниках множество горшков с алоэ, наверняка взращиваемых в лечебных целях. На диване две кошки. На трюмо — крем для бритья «Терминатор». И не квартирный запах, а какой-то складской.
— Молодой человек, случаем, нет ли у вас ботфортов? — спросил Ефим Ефимович.
— Нет.
— Мне надоела мелочевка. Я же коллекционер, а не старьевщик. Вещь, которой пятьдесят лет, считается антикварной, а где же настоящие уникаты?
— А что это такое?
— Древние ценности.
Маленького росточка, полненький, обстоятельный; в халате, отчего казался раздутым — халаты людям с шароподобной фигурой не идут. Голос мягкий и тянущийся, как непропеченное тесто. Его взгляд поймать не удавалось: он нырял в заросли алоэ.
— Ефим Ефимович, вы, наверное, работали в музее?
— Нет.
— Кто же вы по специальности?
— Молодой человек, я не люблю вспоминать прошлое.
— Почему же?
— Всю жизнь я делал не то, что мне хочется, а то, что надо.
Таких людей большинство. Они не любят свое прошлое — оно связано с трудностями; они не любят будущее — это, по их мнению, фантастика; они любят только настоящее, сиюминутное. Но ведь я пришел по делу:
— Ефим Ефимович, а как понимать историю с Петром и ботинком?
Он сходил в другую комнату и вернулся с какой-то брошюрой. Помолчав, заговорил, не уверенный, что мне это интересно:
— Могилу Гоголя вскрывали дважды: до революции и после. Первый раз под руководством известного коллекционера Вахрушева, второй раз командовали наши интеллигенты...
К чему рассказывает? Но на допросах я приучил себя все выслушивать до конца.
—...И те, и другие забирали что-то из одежды писателя, скелета и даже череп. Растащили все на сувениры.
— Ефим Ефимович, зачем мне это знать? — все-таки не вытерпел я, потому что в прокуратуре меня уже могли искать.
— Не интересно?
— Очень интересно, но у меня рабочее время.
— Рассказываю к тому, что при последнем вскрытии могилы директор кладбища прибрал себе ботинки писателя.