Страница 28 из 57
Она молчала. Мне показалось, что на ее глаза набежала влажная пленка. Вспомнила мужа... Впрочем, есть люди с беспричинно-мокрыми глазами. Она решила:
— Не расскажу, а лучше покажу.
— Фильм?
— Нет, его комнату.
Мы туда пошли. И я понял ее замысел: ничто так не говорит о человеке, как его жилище...
Одна стена занавешена геологической картой России. Вторая — заставлена книгами. Третья стена расцвечена множеством фотографий, на которых реки и валуны, расчистки и горные выработки, земные трещины и вулканы, загорелые геологи и лохматые собаки... Над книжными стеллажами, почти под потолком, синели крупные буквы: «Молотком и разумом». Я узнал этот старинный девиз геологов.
— Максим не любил сниматься, — сказала она, решив, что я ищу его на фотографиях.
— Почему?
— Знал, что долго не проживет.
— Несчастный случай?
— Можно сказать и так: облучился в урановых шахтах Северного Казахстана еще в молодости. Лучевая болезнь... Хотя в экспедиции мог бы уже не ездить: собранных им материалов хватило бы на десяток полевых сезонов.
Я споткнулся о сооружение, которому здесь вроде бы не место. Раскладушка... Неужели геолог на ней спал? Лилиан Казимировна заметила мое удивление:
— Он презирал городскую жизнь. На дачу не ездил, машины не покупал, телевизор не смотрел.
— Что, никаких увлечений?
— Что вы, множество. Изучал метеорит «Омолон», упавший в Магаданской области, который старше Земли и, может быть, прилетел с Марса. Увлекся новым направлением — генетико-информационная минералогия... Мечтал создать геодром под открытым небом — музей всех геологических пород России.
Она вдруг обернулась и сказала виноватым голосом:
— Максимушка, извини, мы тебя потревожили...
Глава 6
Я огляделся непроизвольно. Разумеется, в комнате, кроме нас двоих, никого не было. Не передо мной же она извинялась, да я и не Максимушка. Понятно: для этой женщины муж оставался живым, и его дух витал в этом кабинете.
— Лилиан Казимировна, вы, так говорите, будто он здесь присутствует...
— Присутствует, — заверила она убежденно.
— Вы говорите образно, — выразил я свое понимание.
— Нет, в прямом смысле. — И добавила, уже не мне: — Максимушка, мы сейчас уйдем.
Она подошла к отрезку полки, предназначенному для всяких слоников и вазочек. Вместо них там стояло блюдо, которое искрилось от камней, насыпанных в него высокой горкой. Но Лилиан Казимировна обращалась не к блюду, а к предмету загадочному...
К кубу, вроде бы из стекла... Все его острые грани были окантованы светлым металлом — как закованы. Что было внутри, я разглядеть не мог, но вспомнил: Ефим Ефимович называл этот куб не то артефактом, не то раритетом.
— Вот Максим, — сказала Лилиан Казимировна, кивнув на куб.
Видимо, я сделался чуточку, как теперь говорят, неадекватным, потому что начал озираться в поисках куба в человеческий рост. Поскольку не нашел, то адекватность ко мне вернулась. Вернулась, потому что в центре куба сверкнула каменная грань. Все-таки Лилиан Казимировна определяла жизнь витиевато. Наверняка это образец какого-нибудь редкого минерала, привезенного из экспедиций: И я спросил:
— В кубе, видимо, камень необыкновенный?
— Да, бриллиант.
Я не стал поправлять, что в природе бриллиантов нет, а есть алмазы. Камни дорогие, но что в них необыкновенного, когда их носят в серьгах и перстнях.
— Видимо, у вашего мужа с этим бриллиантом что-то связано?
— Он его не видел и видеть не мог.
— Значит, камень вы нашли после его смерти?
— Нет, не угадали...
Лицом она сказала больше: не угадал и не угадаю. Я предположил, что алмаз связан с каким-то древним народом, с какой-нибудь легендой, с мистикой. Подобная история для моих дневников — находка. Я зашел с другого бока:
— Лилиан Казимировна, как следует понимать, что это не бриллиант, а ваш муж?
— В прямом смысле.
— То есть муж был вам дорог, как бриллиант? Или вы купили этот камень и назвали его Максимом? — уже несколько нервно спросил я.
— А вы присмотритесь.
Я присмотрелся. Не разбираюсь я в каратах, но это был довольно-таки крупный алмаз. И я не мог понять, что его держит: висит он в этом кубе, будто и не камень вовсе, а тополиный пух на ветру. Я всматривался, как и было велено. И тогда... Нет, солнца за окном не было, никакая лампа не включалась, очки мои сидели на переносице крепко, и мир не искажали. Но бриллиант сверкнул, будто сам повернулся ко мне другой гранью. Это сверкание походило на коротенькую молнию, которую мои сильные очки еще больше усилили и вонзили в мозг.
— Пойдемте пить кофе, — устало предложила хозяйка.
Мы переместились на кухню. Я молчал, задавленный собственными вопросами. Объяснять-то должна она, но Лилиан Казимировна угрюмо ставила чайник. Я огляделся. Кухня показалась мне полупустой: не блестела нержавейка, не белел фарфор, не было никакой кухонной техники. Я надеялся угоститься каким-нибудь необыкновенным напитком, каппучино или кофе по-венски, к примеру, но на стол поставили банку с обычным растворимым кофе и сахарницу: ни пирожка, ни печенья...
— Я прочла в удостоверении, вас звать Сергей Георгиевич?
— Да.
— Вы сидите на табуретке?
— На ней, — подтвердил я.
— У меня нет ни кресел, ни мебельных гарнитуров, да и стульев нормальных нет.
— Не в мебели счастье, — брякнул я.
— У меня нет ни дорогих туалетов, ни мехов...
— Сочувствую.
— Дачу вот продала...
— Жаль, — сказал я, поскольку она ждала от меня какой-то реакции.
— У нас в банке лежала крупная сумма, забрала все подчистую. Сергей Георгиевич, почему вы не спрашиваете, куда я девала все деньги?
— И верно, куда вы дели такие большие деньги?
— Истратила на похороны Максима.
— Такие были пышные? — видимо я слегка усмехнулся.
— Знаете, сколько стоила доставка тела Максима в Швейцарию?
Теперь уж я усмехнулся не слегка. К людям с рыбьей моралью — рыба ищет, где глубже — я относился с некоторым подозрением. Едут за рубеж, потому, что там хорошо; будет у нас хорошо — вернутся. Но чтобы отправляли мертвых туда, где хорошо... Неужели так завещал геолог?
— У мужа там кто-то похоронен?
— Нет.
— Тогда зачем же? — вырвалось у меня почти ожесточенно.
— В Швейцарии есть фирма, которая кремирует тело, а прах по специальной технологии превращает в алмаз.