Встретимся в полночь

Глава сорок шестая

Звонок обрывается…

Я опускаю телефон, и моя рука с ним безвольно повисает.

Страт смотрит на меня, на губах у него застыл вопрос, который он боится задать. Небо до боли яркое, и воздух вдруг стал таким разреженным, что им невозможно дышать.

Я срываюсь с места.

Я бегу так, словно я олимпийская чемпионка по легкой атлетике, как будто мои легкие не горят. Я бегу так, что у тренера Капура отвисла бы челюсть. Мои ботинки бьют по асфальту, больница еще невероятно далеко. Я ни разу не перехожу на шаг.

А потом, когда я оказываюсь в двадцати шагах от входной двери, меня охватывает ужас и я резко замираю, как будто натыкаюсь на невидимую кирпичную стену.

Я не смогу этого сделать.

Я этого не вынесу. Мое дыхание становится резким и частым.

Индиго, желто-зеленый шартрез, красная киноварь, фталоцианиновый синий.

Я сгибаюсь пополам. Здание «Арекс» в сотне метров отсюда. Может быть, мне стоит пойти и стереть все воспоминания, стереть всю свою жизнь, переехать в другой штат и взять вымышленное имя, и мне никогда больше не придется снова это почувствовать.

Я крепко зажмуриваюсь.

Нет

. Я должна с этим справиться. Неважно, насколько это ужасно.

Я выпрямляюсь. Я слышу шаги Страта позади себя, но не оборачиваюсь. Я снова бегу, пересекаю вестибюль, поднимаюсь по лестнице, потому что мне невыносимо ждать лифта.

На четвертом этаже я всем весом своего тела врезаюсь в дверь и врываюсь в палату. Но мое решительное вторжение – ничто по сравнению с шумом в коридоре, голосами, работой и энергией, кипящими вокруг палаты 408. Палаты Кади.

В дверях стоит незнакомый мне врач. Он пытается остановить меня.

– Я ее сестра, – рычу я, что совсем на меня не похоже. Я вбегаю в палату. Там доктор Цукино и старшая медсестра Джулия, которые тихо, но уверенно двигаются у кровати Кади. Жалюзи почти полностью опущены, и комната погружена в прохладный голубой цвет.

Кади лежит, приподнявшись. Ничего не изменилось, кроме ее глаз.

Они открыты. И моргают. Моргают устало и медленно.

Она переводит взгляд. Видит меня.

Ее глаза наполняются слезами. Ее губы произносят слово, которое я не могу расслышать, но читаю по ее губам.

Ария

.

И в этот миг что-то во вселенной встает на свои места.

Родители врываются в палату тридцать пять минут спустя. Через несколько секунд моя непоколебимая, практичная мама в смятении, глаза ее застилают слезы, а рука прижата ко рту. Кади все еще в полусонном состоянии, и я уверена, что она недоумевает, почему мы так реагируем. Ей кажется, что она просто проснулась после долгого сна.

Она в сознании.

Реакция папы неожиданнее всего. В первую минуту он стоит как статуя в дверном проеме, неподвижно наблюдая, как мы с мамой суетимся вокруг Кади.

Затем он делает шаг вперед. И

сдается

.

Он шатаясь подходит к кровати и сжимает бледную руку Кади. Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал, но сейчас он рыдает. Тихие слезы текут по его щекам, а подбородок дрожит. Морщины, раньше едва заметные, превратились в глубокие борозды горя.

Мама берет меня за руку, и внезапно, на одно мгновение, мы снова становимся семьей, мы связаны одной цепью: Мередит, Кади, Ария, Майкл, – и что-то в моем сердце исцеляется.

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Мы с мамой и папой находимся в больнице с рассвета до заката.

Три месяца комы не прошли даром для организма моей сестры. Она не может сделать больше нескольких шагов за раз, а ее голос, который всегда звучал хрипло, стал еще грубее из-за трубок и механически увлажняемого воздуха. Она никак не может осознать, сколько прошло времени.

Она устала. Из нее как будто выкачали все жизненные силы. Перед нами совсем не та Кади, которую я знаю. Но она здесь.

Каждый раз, когда она смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами. Я ощущаю темные края разлома между нами. Приближается момент разборок, но кажется, что в комнате всегда кто-то есть.

И вот однажды вечером, когда солнце уже садится, отбрасывая тени на здание «Арекса» за окном, мы впервые остаемся наедине.

– Три месяца, – хрипло произносит она.

Она часто это повторяет. Как будто надеется, что в один прекрасный момент мы скажем:

Ой, да мы шутим, ты спала всего пару дней

. Кожа на ее подбородке натягивается и становится бугристой. Одно из моих самых ранних воспоминаний – как я выхватываю куклу у нее из рук, и с ее подбородком происходит именно это. Во мне поднимается такая же паника, как и тогда. Но тогда я сунула куклу обратно ей в руки, и кожа на подбородке разгладилась. А теперь я не могу вернуть ей три месяца, которые она потеряла.

Ее глаза краснеют, и она отворачивается к окну. Врачи говорят, что это совершенно нормально – испытывать сильные эмоции, но видеть, как она превращается из упрямой, уверенной в себе спортсменки в девушку, которая плачет по нескольку раз в день, рвет мое сердце на столько кусочков, на сколько я и не подозревала, что оно может быть разорвано.

– Нам нужно подготовить тебя ко сну, – говорю я. Я собираюсь встать, чтобы подать ей зубную щетку, беруши и все остальное, что может ей понадобиться, но она останавливает меня.

– Прости меня, – шепчет она.

Я замираю. В комнате внезапно становится тесно, и секунды тянутся мучительно медленно.

– Простить за что? – осторожно спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает.

– Той ночью. Я не должна была заставлять тебя выбирать.

Я молчу долгий момент.

– Да. Ты правда не должна была этого делать, – говорю я.

Слеза выкатывается из-под ее закрытых век и ползет по щеке.

Это был не единственный раз, когда она пыталась встать между мной и кем-то другим. Раньше я бы отказалась от этого разговора, но теперь я хочу все пояснить.

– Кади, это ты копалась в моем телефоне и удалила сообщения от Ариссы, чтобы я не поехала на ее день рождения?

Я вижу, как на ее лице мелькнула тень вины. И сразу понимаю, что моя догадка была верна.

– Это почти положило конец нашей дружбе, но ведь ты этого и хотела, верно? – Я начинаю нервничать. То, что я могу выдержать конфронтацию, не означает, что мне должно это нравиться.

– И были другие вещи, – продолжаю я. – Я раньше не обращала на это внимания. Милли в первом классе. И как ты заставляла меня ходить на все твои игры, иначе ты надувала губы и сердилась. Не позволила мне ходить на балет, когда ты сама бросила.