Встретимся в полночь

– Мы прокрадемся в дальний конец зала, – тихо говорит Страт. – Просто сиди тихо и делай вид, что нас пригласили, и никто не будет задавать вопросов.

Он открывает дверь, и нас окутывает энергия, звуки и движение. Мы опускаемся на жесткие пластиковые стулья у зеркальной задней стены. Страт кладет мое пальто себе на колени, и есть что-то странно интимное в том, как просто он с ним обращается, и это отвлекает меня от моих переживаний.

Страт машет рукой мужчине у блестящего черного рояля. У него пушистые волосы пшеничного цвета и круглые очки в металлической оправе. Он похож на европейца, возможно, немца.

– Мой босс, – шепчет Страт мне на ухо. – Он великолепен.

Статная женщина выходит на середину «сцены» – просто квадрата, обозначенного яркой лентой.

– Начнем сначала и прервемся после гранд па. – Она обращается к мужчине за роялем. – Мистер Мюллер, начинайте.

Кивнув, пианист оживляется. Воцаряется тяжелая тишина, все встают на свои места.

Пианист берет первый аккорд, и зал торжественно замирает.

На сцену выходит кордебалет. Их трико поношены и выцвели. Их пуанты даже не розовые.

Мое тело рвется к двери. Интересно, Страт заметит, если я закрою глаза? Легким движением он поворачивает ко мне экран своего телефона. Он напечатал мне сообщение в приложении для заметок.

Что не так? Ты хочешь уйти?

Я беру телефон у него из рук и набираю ответ:

Не уверена, что хочу видеть их такими. Не в костюмах, в беспорядке.

Таких потных?

– печатает он.

Именно.

Какое-то мгновение он обдумывает мои слова:

Почему нет?

Я поднимаю взгляд на сцену:

Это некрасиво.

Он хмурится. Его пальцы порхают по экрану. Он возвращает мне телефон.

Все эти вещи – костюмы, безупречное исполнение – всего лишь декорации. Движение и есть искусство. Смотри.

И тут выходит Айеми. Выпрыгивая из крыла, как она делала это много лет назад, только у нее нет настоящих крыльев, и вокруг лишь голая студия с зеркальными стенами. Ее одежда для репетиций более рваная, чем у некоторых молодых танцовщиц, хотя она, должно быть, зарабатывает приличные деньги. У нее самые высокие гонорары. Прима-балерина.

Ее колготки растянулись, а черный купальник выцвел до грязно-серого цвета. Пуанты в пятнах и изодраны. На ее лице блестит не макияж, а пот. На подбородке шрамы от угревой сыпи. Ее лоб покрыт потом, а из пучка выбиваются пряди волос.

Я не могу на это смотреть. В моих глазах с нее слетел идеальный образ. Танцовщица, которая была моим кумиром в течение восьми лет, низвергнута со своего пьедестала за восемь минут.

Продолжай смотреть

, печатает Страт, как будто может читать мои мысли.

Мне больно не сводить с нее глаз еще одну мучительную минуту. Вторую.

А потом.

Я наблюдаю, как напрягаются ее мышцы. Вблизи они не просто изящны – они крепкие и сильные. Я вижу, как ее ключицы поднимаются и опускаются от усилий, что совершенно не заметно во время спектакля, но с такого расстояния очевидно.

В театре это соло будет смотреться непринужденно. Воздушно. Идеально. Блестяще. Но теперь я вижу, что это

работа

. И это вдруг становится еще прекраснее, потому что теперь я вижу в этом мощь. Контроль.

Усилие

. Страсть.

Я восхищена.

Все взгляды в зале прикованы к ней. Пианист играет эмоциональное крещендо, и Айеми удерживает свою финальную позу пять, десять, пятнадцать секунд, от которых у меня замирает сердце.

Момент заканчивается взрывом аплодисментов, и я с удивлением обнаруживаю, что тоже хлопаю, громче всех в зале.

Страт ловит мой взгляд. Он наклоняется, касаясь губами моего уха.

– Видишь? За внешним, наворотами и декорациями, конечно, можно увидеть уродство. Но можно обнаружить и кое-что еще.

Более глубокую и неожиданную красоту.

– Черт, – говорит он. – Мне уже нужно бежать за кулисы. Давай я отведу тебя в зал.

Я в оцепенении следую за ним, и его слова еще долго звучат в моей голове.

Я едва замечаю четырех человек, выступающих перед Стратом. В темноте, которая, словно одеяло, накрывает аудиторию, я сворачиваю свою программку в плотный треугольник и вожу им по колену, пока на нем не появляется красная линия.

Я выжата как лимон. Слишком измотана для новых откровений.

Может быть, именно поэтому, когда Страт пересекает сцену своим небрежным уверенным шагом, который, как я теперь знаю, появился после многолетнего притворства, что он принадлежит миру, из которого не вышел, у меня такое чувство, что это

мое

сердце выходит на сцену.

Его первая песня звучит бодрой рысцой, пальцы живо стучат по клавишам, как гарцующий пони в цирке. Он хорош. Невероятно хорош. Публика поддерживает его с первого аккорда.

И волосы у него

буйные

. Отвлекающие, прыгающие в такт сложным, каскадным ритмам. Я ужасно за него переживаю, хотя сам он не подает признаков волнения. Я бросаю взгляд на трех судей, сидящих за столом в нескольких рядах позади меня, их лица освещены маленькими лампочками.

Зрители одобрительно хлопают, и я тоже. Это было хорошо? По лицам судей ничего нельзя прочитать.

Страт ерзает на скамье, растягивает шею и разминает пальцы. Я вздрагиваю: другие участники были немного более… почтительны. Но, похоже, что им было не так весело, как Страту.

Он знает, где я сижу: он сам выбрал место и взял для меня билет, но он не смотрит в мою сторону.

Я ругаю себя за то, что подумала, что он будет смотреть. Ему нужно сосредоточиться. Это важное событие. Денежный приз в две тысячи долларов.

Вторая мелодия начинается с робкого, задумчивого напева. Вопрос, за которым следует ответ. На этот раз он покачивается. Закрывает глаза. Музыка наполняет людей эмоциями. Мы слепо следуем за ней, и сердцебиение замедляется в такт мелодии, сочиненной столетие назад.

Когда в воздухе повисает последняя нота, я задерживаю дыхание. Зал замирает. Страт неподвижен, все еще склонившись над клавишами. Последняя нота разносится в воздухе, а затем затихает. Это мгновение всех потрясло, и потом раздались аплодисменты.

Только тот, кто хорошо его знает, мог бы уловить, как напряглась его спина. Как резко он выдохнул. Когда Страт встает, чтобы поклониться, он прижимает костяшки пальцев к глазам, и я понимаю, что он плачет.

О

, боже мой.

У меня внезапно заныло все тело. Это чувство совсем не похоже на захватывающее возбуждение влюбленности. Тоска по Олли, Остину, Дину… все это было поверхностно и почти

смешно