Встретимся в полночь

Глава двадцать седьмая

От звука автомобильного гудка мой подбородок дергается. Я шагнула на дорогу, не поглядев по сторонам, прежде чем ее перейти. Я забыла, какое оживленное движение в его городе, который так отличается от моего городка в долине с населением всего в двадцать тысяч человек.

Где находится концертный зал? Я не могу опоздать на выступление Страта, после того как пообещала ему прийти. Синяя стрелка на моей карте поворачивается то в одну, то в другую сторону, и я прохожу целый квартал, прежде чем понимаю, что шла не в том направлении.

К моменту, когда я наконец нахожу современный белый фасад концертного зала, мои пальцы в винтажных туфлях с Т-образными ремешками начинают пульсировать. Страт стоит, прислонившись к стене, он будто сошел с обложки музыкального альбома. Он ест яблоко, а ветерок с запахом дизельного топлива ерошит его волосы. Что-то внутри меня сжимается.

Я хочу задержаться в этом моменте, наблюдая за ним, пока он меня не заметит, но он поднимает голову, словно почувствовав мое присутствие, и его взгляд пронзает мои глаза, так что это ощущается почти физически.

Я машу ему и иду вперед – нет, стоп, прежде чем переходить дорогу, надо убедиться, что нет машин.

Страт выпрямляется, отталкиваясь от стены. Он в костюме, и, боже, он выглядит потрясающе. Его улыбка шире и белее, чем здание за ним.

– Тебе надо было надеть ту рубашку с кружевными манжетами, – говорю я. Гравитационная сила снова здесь, она притягивает нас, как только мы оказываемся на орбите друг друга.

– Представь себе, судьи не одобряют такие штуки.

– Они многое упускают.

– Точно! Ты бы слышала, какой шум они подняли из-за моих волос. Мне кажется, там было слово «буйные».

Я протягиваю руку и возвращаю одну медную спиральку его волос на место. При этом моя грудь касается его груди.

– Мне нравятся буйные, – говорю я. Слова вылетают прежде, чем я осознаю, как это звучит.

– Я уловил, – говорит он немного хрипловатым голосом.

Страт распахивает передо мной сверкающую стеклянную дверь, как швейцар в дорогом нью-йоркском отеле. Вестибюль высотой в пять этажей, с потолка свисает люстра в стиле ар-деко. Везде развешаны гигантские плакаты, на которых изображены танцоры в движении, актеры в бархатных камзолах, запечатленные в самых напряженных сценах, музыканты с закрытыми глазами, увлеченные своей мелодией.

– Позвольте мне взять ваше пальто, – говорит Страт.

Я расстегиваю пальто и слегка вздрагиваю, когда его руки ложатся мне на плечи. Еще одно «в первый раз», никто раньше не снимал с меня пальто.

Когда я поворачиваюсь, взгляд Страта прикован к моему платью:

– Ты выглядишь сногсшибательно.

Я расцветаю под его взглядом. Он сказал, что люди обычно наряжаются на концерты, поэтому я надела платье, которое назвала «Послеобеденный чай с Вайолет Би». У него рукава Джульетты – длинные с объемным верхом, высокая талия в стиле ампир, а юбка до щиколоток украшена яркими фиолетовыми цветами.

Я поворачиваюсь и замечаю единственный плакат, который я еще не видела, – с изображением Айеми Онуки, запечатленной в прыжке жетё, высотой в три этажа.

– Ох, – шепчу я. Я внезапно превратилась в маленькую девочку с широко раскрытыми глазами, которая смотрит на своего кумира. – Раньше я была одержима этой танцовщицей.

Мои воспоминания о том, как я приходила сюда каждое Рождество, складываются в идеальную инстаграмную картинку. На улице было прохладно и свежо, а мы с Кади грелись в фойе в одинаковых красных бархатных платьях. Мама всегда наряжала нас и водила в шикарный ресторан перед выступлением, и нам нравилось чувствовать себя маленькими гламурными взрослыми.

Я была очарована балетом, смотрела с восхищением на эту роскошь. Но вечера всегда становились ярче, когда она выходила на сцену. Айеми Онуки, прима-балерина театра, исполняла роль Феи Драже. Я двигалась на краешек стула, не сводя с нее глаз. То, как она парила над сценой, воздушная, совершенная, не было похоже ни на что из виденного мной.

После этого я потратила все свои карманные деньги на браслетик и плакат с Айеми Онуки в позе арабеска, который до сих пор висит у меня над кроватью. Изящество. Элегантность. Красота. Совершенство. И там было много цветов. Я была влюблена.

– Подожди, – говорит Страт. – Дай-ка я кое-что проверю. – Он смотрит в свой телефон, щурясь на текст, слишком мелкий, чтобы я могла его прочитать. Когда он находит то, что искал, он берет меня за локоть и разворачивает к себе. – Пойдем, у нас еще есть время.

– Время для чего?

Он берет меня за руку, и мне приходится очень постараться, чтобы мир не сузился до ощущения тепла его ладони на моей. Он ведет меня через кафе в вестибюле к полускрытой двери без опознавательных знаков, затем достает из бумажника карточку-ключ и прикладывает ее к электронной ручке.

– Мне разве можно сюда? – шиплю я, когда мы проходим мимо камеры хранения, заставленной ящиками с документами. Не похоже, что эта часть здания предназначена для публики.

– Можно. Я участвую не только в концертах и конкурсах, но и в балетной труппе. Работаю у них время от времени уже около года.

– В их оркестре? – Я выпучиваю глаза. Это кажется очень крутым.

– Нет, просто помогаю с репетициями, когда их музыкальная команда не успевает. У них есть дирижер и два постоянных пианиста, поэтому я обычно прихожу только на получасовые репетиции небольших вариаций, пока они отрабатывают отрывки со вторым и третьим составом. Но мне присылают расписание всех репетиций. И угадай, кто там прямо сейчас?

Я резко останавливаюсь. Стою в коридоре. Наши сцепленные руки дергаются, как туго натянутая веревка, и он рикошетом возвращается ко мне.

– Серьезно? Айеми Онуки?

Он ухмыляется.

– Они готовятся к представлению, которое объявят на следующей неделе. Они будут не в костюмах, но мы увидим все танцы.

– Я… разве нам не нужно готовиться к твоему соревнованию? Тебе не нужно размяться или что-то в этом роде?

– Я уже размялся, – говорит Страт, шевеля пальцами, как джазовый пианист из фильмов. – И у нас еще есть время, до того как режиссер-постановщик начнет нервничать и искать меня.

Я все еще колеблюсь. Почему я не хочу этого видеть? Со мной что-то не так.

Мы останавливаемся перед дверью со встроенным смотровым окошком. Внутри зала танцоры расхаживают в простых репетиционных трико и леггинсах.