Встретимся в полночь

Глава двадцать четвертая

Дом, стоящий передо мной на заросшем сорняками участке, совсем не похож на тот, где жил бы парень, чья семья может позволить себе обучение в частной школе.

Я стою на подъездной дорожке и еще раз проверяю адрес. Из комнаты доносится фортепианная музыка, и я уверена, что слышала эту песню в исполнении Страта раньше, так что я, очевидно, на месте.

Я решаю написать ему, на всякий случай.

Я здесь. Как мне кажется.

Минуту спустя дверь со скрипом открывается, и появляется Страт. Идеально взъерошенные волосы и накрахмаленная белая рубашка. Он распахивает дверь и прислоняется к косяку, по-видимому, не осознавая разницы между тем, как выглядит он –

дорого

, – и этот дом – нет.

Или, может быть, он совсем это не осознает. Я замечаю, что на его лице проступает не свойственная ему нервозность.

– Как долго ты планировала простоять на моей подъездной дорожке? – поддразнивает меня Страт, уголки его губ приподнимаются в усмешке.

– О, еще минут пятнадцать-двадцать, не больше. Продолжай, чем бы ты там ни занимался.

Он смеется, затем жестом приглашает меня войти. Переступая порог, я словно попадаю в темную, затхлую пещеру. Здесь чисто, но все как-то потрепано, что подтверждает мои подозрения. Обшарпанный универсал, отклоненная кредитка в пиццерии …

Внутри – продавленный кожаный диван с трещинами по швам и журнальные столики как будто из комиссионного магазина, однако больше всего места в гостиной занимает кабинетный рояль – гладкий, черный и новый.

– Я не люблю заниматься, когда папа дома, а ты пришла немного раньше. Ничего, если я поиграю еще минут десять?

– Конечно, – говорю я. Я осторожно опускаюсь на черный кожаный диван. Он такой старый, что его морщины уже покрылись своими морщинами. – Что это за гигантский модный рояль? – спрашиваю я, пока он роется в стопке нот.

– Имеешь в виду, почему в моем доме все такое обшарпанное, за исключением него?

Я открываю рот, как рыба, но он решает пощадить меня.

– Все в порядке. Ты помнишь о моей потрясающе красивой бабушке, о которой я тебе рассказывал? Ее зовут Аннет Мэдиган, и она в некотором роде важная персона в мире классической музыки. Она виолончелистка Чикагского симфонического оркестра. Она отреклась от моего отца, а значит, и от дома. Но не от меня, поэтому у меня были очень дорогие уроки игры на фортепиано с четырехлетнего возраста. И этот рояль.

Он садится на скамейку.

– И школа, – заключаю я.

– Нет, – бормочет Страт. – Она не платит за мое обучение.

Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, он нажимает ногой на блестящую медную педаль и кладет пальцы на клавиши. Раздается сложный аккорд, похожий на звуки церковного органа.

Я наблюдаю, как он репетирует. Слышу, как он проигрывает сложную часть – два, три, четыре раза подряд. Потом музыка резко обрывается и наступает тишина. В конце концов Страт плавно исполняет этот фрагмент, признавая победу лишь легким, деловитым кивком. Но скоро застревает на другом отрывке на следующей странице. Он повторяет блок более десяти раз, специально медленно проигрывая каждый аккорд. Затем начинает сначала.

Странно – он, кажется, совсем не расстраивается. Его взгляд похож на луч лазера, и меня тут будто вообще нет.

Пользуясь возможностью, я оглядываю комнату. Бывала ли я здесь раньше? Я перебираю моменты в памяти, но ничего не нахожу.

Закончив играть, Страт аккуратно закрывает крышку.

– Как часто ты играешь?

Он пожимает плечами.

– Если честно, я не считаю.

– Но ведь это тысячи часов?

– Наверное.

– И так всегда? Ты сталкиваешься с этими препятствиями, но продолжаешь ломать их, пока не прорвешься?

– Всегда. – Он говорит об этом почти весело. Это странно.

– Тебе, наверное, следует знать… Я серийный слабак, – признаю я.

Он приподнимает бровь.

– Что это значит?

– Ну, знаешь, когда твои родители водят тебя по разным кружкам и клубам, чтобы посмотреть, что тебе может быть интересно. Я нигде не продержалась больше месяца.

– Иди сюда, – говорит Страт, похлопывая по скамейке. – Фортепиано было одним из занятий, которые ты бросила?

– Да. – Я не говорю ему, что мне нравилось думать об игре на фортепиано перед моим самым первым уроком: предвкушение, я представляла, что у меня сразу все получится, фантазии о том, как я в длинном черном платье буду красиво играть перед аудиторией, полной людей. Затем начался урок, и это было нелегко. Мне казалось, что я ужимаюсь на пару сантиметров каждый раз, когда беру неправильную ноту.

Страт берет мои пальцы и кладет их на прохладные, гладкие клавиши.

– Это моя любимая нота, – говорит он, надавливая на безымянный палец моей правой руки. – Из-за этого маленького скола вот здесь. – Он проводит ногтем большого пальца по зазубренному краю на конце клавиши.

Я сглатываю, ощущая тепло его тела, его ладонь на моей.

Страт показывает мне простую смешную песенку «Три слепые мышки». Когда руки лежат на десяти клавишах и их не нужно двигать.

Я пробую. И у меня ничего не получается. Я уже готова сдаться, но не хочу, чтобы он думал обо мне плохо. Мои щеки вспыхивают. Я притворяюсь, что смеюсь каждый раз, когда у меня что-то не получается, но на самом деле чувствую себя ужасно.

На это уходит около двадцати попыток, но в конце концов я с трудом справляюсь.

– Вот видишь? Ты только что сыграла целую песню.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Отлично. Теперь можно уйти?

Он смеется.

– Конечно. Но, эй, разве тебе не было приятно поработать над этим?

Я закатываю глаза.

– Может быть, совсем немного.

– Не обязательно все должно быть идеально, – говорит он. – На самом деле, когда я выступаю на концертах или соревнованиях, я всегда совершаю одну преднамеренную ошибку.

– Правда? Зачем?

Он пожимает плечами.

– Недостатки – это интересно.

– Есть разница между намеренно совершенной ошибкой и полным провалом в чем-то, – говорю я.

Я опускаю взгляд, тыкая в клавиши.

– Тебе тяжело ходить к сестре, да?

Я делаю паузу.

– Очень.

– Но ты не перестаешь это делать.

Он прав. Ее я не бросила. Я снова нажимаю на ноты «Трех слепых мышек», медленно и зажато.