Страница 12 из 96
Моя одержимость Дином началась в конце второго курса, когда я помогала Ариссе Мен на уроке искусств кроить и шить платье в елизаветинском стиле для весеннего спектакля. Я стала забегать на их репетиции после школы – сидела с Ариссой в зале, помогая ей зашивать вещи, порванные на сцене накануне.
Дин притягивал к себе внимание на сцене и также вне ее. У него была своя небольшая группа ребят, которые почему-то казались старше и круче всех нас. Часть меня скучает по тем дням, когда я порхала как бабочка на периферии этих людей. И мне нравилось проводить время с Ариссой. Было приятно говорить с ней о платьях и шитье. Мы могли часами увлеченно болтать об эволюции костюмов XVIII века или об элегантности обуви 1950-х. С девушками-волейболистками у меня никогда не находилось общих тем.
Как обычно, Дин в компании друзей выходит в коридор. Раньше при виде него я чувствовала прилив энергии, но теперь – ничего. Я поправляю рюкзак, готовая к обычному игнору. Но на этот раз, когда его взгляд скользит по мне, он останавливается. Его брови приподнимаются, он меня узнает:
– Ария, привет.
Я только тупо смотрю в ответ, когда бурлящий поток студентов, словно лососей вверх по течению, проносит меня мимо него.
Когда он доносит меня до тихого, устланного коврами коридора художественного крыла, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Дин действительно только что сказал мне «привет»? Он никогда раньше со мной не разговаривал.
Я трясу головой, чтобы прояснить мысли, и захожу в свой кабинет. Пробираюсь к столу в дальнем углу, который больше никому не нравится. Резкий запах растворителя здесь всегда перемешан с вонью плесени и канализации из промышленной раковины рядом с моим столом, куда долгие годы сливали остатки краски. Она часто бывает забита.
Даже спустя четыре года я не чувствую, что я здесь на своем месте. У некоторых ребят, занимающихся искусством,
настоящий
талант: они могут превратить чистый лист бумаги или натянутый белый холст в нечто глубокое. Я пробовала делать свои эскизы на бумаге, цветными карандашами или акварелью, но мне намного проще собирать их на планшете: я могу найти фотографию платья, похожего на то, которое я себе представляю, импортировать ее и обвести линиями. Мой учитель рисования говорит, что, если буду достаточно практиковаться, со временем я смогу прилично рисовать, но правда и то, что я никогда не смогу оживить пышный пейзаж, как Хави Лопес, или рисовать карандашом так реалистично, что это будет выглядеть, как фотография, как Дженна Альберт, и мне не под силу вылепить из куска глины что-то, что трогает душу, как Ривер Несс.
Ривер сейчас сидит за своим столом, сияющая, окруженная друзьями.
– Меня взяли! – слышу я ее визг, она подпрыгивает на месте.
Арисса – близкая подруга Ривер, поэтому она, в лимонно-зеленом вельветовом комбинезоне, стоит в первой линии восхищенного кружка. Ее глаза встречаются с моими, она заправляет кончики своих черных волос за уши и машет мне. Я тоже машу и неуверенно улыбаюсь в ответ. На мгновение я испытываю легкое сожаление, что мы больше не общаемся. Казалось, наша дружба пошла на убыль после ее дня рождения в прошлом семестре. Она сказала, что собирается пригласить меня на ночевку в свой лыжный домик, но так и не прислала сообщения.
Ривер показывает всем письмо о приеме, и я думаю о своем почтовом ящике у дома.
Я проверяла его сегодня утром – пусто, если не считать дохлого жука.
От Академии Скьярра ни слова.
Я достаю стилус, но вместо того чтобы зайти в дизайнерское приложение, открываю заметку и начинаю набрасывать ответ, чтобы, когда письмо все-таки придет, быть готовой отказаться от своего места.
Я не могу поступить в Скьярру, потому что не могу оставить Кади. Мне вообще не следовало подавать заявку.
И кроме того, когда я возвращаюсь к приложению, которое показывает, что я уже несколько месяцев не делала набросков для нового дизайна, я понимаю, что все равно больше не могу создавать платья.
Вечером, после того как мы с мамой навестили Кади, я сажусь за стол в своей спальне и набрасываю несколько линий на чистом листе бумаги. Изгиб лифа, пышная юбка.
Сквозь стену пробиваются звуки из гаража – похоже на фальшивый закадровый смех из заезженного ситкома. Наверное, папа лежит там на бугристом раскладном диване. Одна мысль о нем там, несчастном и одиноком…
Кончик моего карандаша ломается, оставляя темное пятно на локте модели. Рисунок испорчен.
Я комкаю бумагу и плюхаюсь обратно в кровать, уставившись на мой последний, прошлогодний проект, висящий на стене у меня над головой: две искусно украшенные балетные пачки, которые я нарисовала, а затем сшила вручную. Одна – аквамариново-голубая c аппликациями в стиле барокко и кристально-белыми камнями, другая – цвета лесной зелени, украшенная искусственным плющом, крошечными тканевыми 3D-грибами и подушечками мха. До этого проекта я рисовала и шила только вещи, которые могла надеть в школу, но мне всегда хотелось попробовать сшить балетную пачку. Мама, Кади и я каждое Рождество ходим на «Щелкунчика», и поэтому рядом с аквамариновой пачкой гордо висит плакат с изображением моей любимой танцовщицы – Айеми Онуки.
Балет прекрасен. Смотреть спектакль – все равно что пребывать во сне, а мне всегда нравилось ускользать от реальной жизни в сверкающие миры на сцене.
В детстве мы с Кади занимались балетом. Я любила эти уроки, любила свои мягкие розовые кожаные туфельки, матовые колготки и маленький розовый купальник. Но мы перестали ходить туда после пятого класса. Иногда я думаю – может, это единственная секция, где я бы с радостью продолжила заниматься? Наверное, нет… я не большой поклонник боли и тяжелой работы. Но сейчас уже неважно. Кади больше не хотела туда ходить, а я не хотела продолжать без нее.
Мама заглядывает в мою комнату.
– Есть грязная посуда? Я загружаю посудомойку.
Несмотря на поздний час, на ней костюм для йоги в голубых, как вода в бассейне, сочетающихся оттенках, а волосы аккуратно собраны в высокий хвост. Внешне всегда ласковая и энергичная, моя мама была безжалостно эффективной в действиях как дома, так и в управлении консалтинговой фирмой, где она и начальник, и исполнитель.