Встретимся в полночь

Глава четвертая

Перед физкультурой четвертым уроком раздевалка, где я сижу на жесткой деревянной скамейке, гудит от суеты. Но меня это все будто не касается, мыслями я далеко.

Страт.

У парня, который мне дважды снился, есть имя.

Повторится ли это сегодня ночью? И если да, то где мы окажемся? Я все утро придумывала варианты.

Из сломанного динамика с треском раздается звонок. Я вздыхаю. Только физкультура способна развеять мои навязчивые мысли о снах.

Я расстегиваю молнию на своем платье с клубничным принтом и натягиваю спортивную форму – мешковатые черные шорты и желтую футболку, которая после первой же стирки выцвела до цвета детской рвоты. Я открываю дверь в задней части раздевалки и, щурясь на солнце, следую за своими одноклассниками на поле. Наш учитель, тренер Капур, пробегает мимо. Кажется, в юности он был звездой легкой атлетики и выступал на международных соревнованиях. Он выкрикивает, какие упражнения нам сделать для разминки, а затем – что надо пробежать четыре –

четыре

– круга по стадиону.

Следующие десять минут превращаются для меня в пытку.

На середине моего третьего круга тренер Капур свистит в свисток.

– Ария Ленделл! Если я еще раз увижу, что ты идешь пешком, двадцать отжиманий!

Я сдаюсь. Я не могу даже разок отжаться. Мои ноги волочатся так тяжело, что я топаю, как слон. Хотя я бегу медленнее, чем большинство людей ходят, я добираюсь до финиша.

Тренер Капур ждет меня там, скрестив руки на груди. Он приподнимается на носках, его икроножные мышцы так напрягаются, будто он готов броситься бежать в любую секунду. Я хмурюсь: он что,

мажет

ноги

маслом

или его кожа сама по себе такая увлажненная?

– Мисс Ленделл, я оставлю вас на второй год, если к концу года вы не сможете пробежать милю без перехода на шаг.

Я киваю, но у меня щиплет глаза.

– Будьте снисходительны к ней, тренер Кей, – говорит Тахира Уоткинс, поправляя свой хиджаб от «Найк». Она играет в волейбольной команде с Кади. – Вы же знаете, что у нее происходит. Ее сестра…

– Могла пробежать милю меньше чем за семь минут, – отрезает тренер. – А они однояйцевые близнецы, верно?

Прекрасно. То есть он, по сути, говорит, что мое тело способно на это, а мой разум – нет. Из-за жгучей боли в легких я не могу говорить, поэтому мне ничего не остается, как кивнуть.

В раздевалке я падаю на липкую деревянную скамейку.

– Я говорю это с любовью, но, возможно, тебе стоит проверить легкие, – говорит Тахира, проходя мимо.

– После этого года я планирую больше никогда в жизни не бегать.

Она смеется:

– Понимаю.

По идее способности Кади в спорте должны были быть и моими, но нет. Я побывала на сотнях волейбольных матчей моей сестры. Ради нее я просыпалась ни свет ни заря и забиралась на заднее сиденье машины, потягивая латте, пока мама возила нас по всему округу, затем по области, а потом на финальные соревнования штата. Я ездила с ней в летние волейбольные лагеря и участвовала в десятках игр по пляжному волейболу, ненавидя каждую минуту, проведенную на площадке.

Я ни разу не заработала ни одного очка.

Я с трудом разгибаюсь и начинаю переодеваться.

– Спасибо за поддержку, – говорю я. Из всех девушек-волейболисток Тахиру я люблю больше всех. Я по-прежнему сижу с ними за обедом и на уроках, но без Кади чувствую себя странно. Как будто я больше не должна быть частью группы.

– Без проблем, – говорит Тахира. – Кстати, мне нравится это платье. Как оно называется? – Она знает, что я даю названия всем платьям, которые разрабатываю и шью.

– Клубничное пирожное, – отвечаю я, обвязывая зеленую ленту вокруг талии и надевая на запястье пластиковый браслет с клубникой.

– Потрясающе. Эй, ты не передашь Кади, что мы выиграли вчерашнюю игру? – спрашивает она, поправляя свой розовый, как у Барби, хиджаб. – Соперник вел 5:4, когда Девин сделала просто невероятный сэйв! Эпично прыгнула за мячом – так что перевернула судейский стол! Но мяч спасла!

Мой мозг отключается, когда Тахира выкладывает детали концовки игры. Я знаю, что означают термины, благодаря Кади, но за все годы я так и не увлеклась волейболом.

Тахира понимает, что я ее не слушаю, и возникает неловкая пауза. Такое часто случается в моих разговорах с командой.

– Ну ладно, ты расскажешь Кади, да?

– Конечно.

Я запихиваю отвратную спортивную форму в сумку, в платье мне становится легче дышать. Я перекидываю белый рюкзак с перфорацией через плечо и машу Тахире на прощание.

В просторном главном коридоре, куда выходит два этажа, я оказываюсь в шаге от двоих младшеклассниц.

– Ты слышала о Джейкобе К.? – спрашивает рыжеволосая девочка повыше.

– Имеешь в виду, как его стошнило на парня из выпускного класса?

– Да, видимо, он так расстроился, что пошел и купил мини-процедуру.

– Не может быть!

Я хмурюсь. Они говорят о мини-стирании памяти в «Арексе». Специалист удаляет только одно воспоминание, а не что-то сложное типа целого человека или повторяющегося источника травмы. Такое делают всего за пять минут воздействия протонного луча. Моя тетя из Вирджинии сделала пять таких процедур, а один известный певец установил рекорд – двадцать семь, как написали в журнале «Пипл» на прошлой неделе.

– Может, – продолжает первая девушка. – Кто-то подколол его насчет инцидента с рвотой, и он никак не отреагировал – не покраснел, не убежал плакать в туалет, ничего такого.

– Но как так? Нельзя удалять воспоминания, пока тебе нет восемнадцати. К тому же как бы он заплатил за это?

– Без понятия, – отвечает первая девушка. – Мне так сказали.

Когда «Арекс» только открылся, люди предупреждали друзей и родственников, что они собираются удалить часть памяти, и просили их не упоминать в разговоре то, о чем хотели навсегда забыть. Но сейчас удаления настолько распространены, что если вы задаете вопрос, а человек просто непонимающе на вас смотрит, вы оба понимаете, что он, вероятно, прошел эту процедуру, и меняете тему. Современный мир просто атакует информацией, уследить за всем невозможно.

Раньше момент, когда я шла с физкультуры в кабинет ИЗО в другом конце здания, был одним из моих трех самых любимых в расписании, в которые я проходила по широкому, выложенному плиткой коридору одновременно с Дином.