Слепой котёнок

В сорок седьмом году дед вернулся в Берёзовку, где его дожидалась бабушка Марфа, а вот из четверых детей осталась в живых только Катя — моя мама. Пока дед Мирон был в плену, на войне погиб его старший сын, а две дочери, сёстры моей матери, умерли от болезней, когда дед сидел в Сибири. В прошлом году, когда все уже разошлись после застолья и мы остались с ним вдвоём, изрядно выпивший дед, роняя скупые слёзы на скатерть, рассказывал мне, как винит себя, что не смог быть с роднёй в трудную минуту. Как ненавидит власть, что оторвала его от семьи и тем самым убила его дочерей. Как не смог простить односельчан, которые не помогли его жене, когда та нуждалась. И такое страшное горе в тот день я увидел в обычно сильном и спокойном дедушке Мироне, что навсегда запомнил этот разговор.

— Что ж ты, Витька, безобразничаешь? Мамка на тебя жалуется, — дед дождался, пока мы останемся вдвоём. Обед уже прошёл, я помог убрать со стола и теперь мыл посуду. Сейчас бабушка повела близнецов в птичник, показывать им недавно появившихся цыплят.

— Не знаю, деда, оно как-то само получается, не со зла, — пожал я плечами.

— Вижу, что нет в тебе зла, одна дурость, но она пройдёт, как подрастёшь. Все озоруют по малолетству, но меру всё равно знай, — дед пристукнул ладонью по столу.

— Постараюсь. Отчим достаёт последнее время, пьёт каждый день, ремень скоро об меня сотрёт, — попробовал я перевести разговор на другую тему.

— Терпи. Об меня в своё время и стулья ломали, и грабли, бывало. Не доходит через голову — дойдёт через задницу, так люди говорят.

— Хорошо, деда. Я что спросить хотел — мамка о моём настоящем отце не желает ничего рассказывать, может, от тебя хоть что-то узнаю?

— Правильно делает, об этой сволочи меня и не спрашивай даже. Если я его когда увижу — все рёбра переломаю, — дед разозлился, под конец почти сорвавшись на крик.

— Ладно, не буду, — я вытер полотенцем последнюю тарелку и поставил её на полку возле печки.

Дед помолчал.

— У мента, поговаривают, был? — наконец спросил он, успокоившись.

— Был, классуха меня к нему силком отправила. Заклевала она меня совсем в этом году, — устроился я поудобнее на лавке напротив деда, облокотился на стол.

— Стервью Лидка была, стервью и осталась. Мстит до сих пор. У сучьего племени память долгая, — задумавшись о чём-то своём, буркнул дед.

— Мстит? Мне? Я ей не делал ничего, — здорово удивился я, услышав такое о своем классном руководителе.

— Мамке твоей мстит. Катька же у Лидки Сергея отбила, отца Танькиного. Там уже и родители успели сговориться, лай тогда на всё село поднялся. Мы с Лидкиным отцом и кулаки друг о друга почесать успели, и выпить на замирение.

— Вот это да, — раскрыл рот я. — И что мне теперь делать?

— Что делать, что делать… Муравью флаг приделать! Через месяц у тебя младшая школа заканчивается, а в четвёртом классе другую училку дадут, дотерпишь. Что мент-то от тебя хотел? — дед сдвинул брови. Представителей власти он недолюбливал особо.

— Пугал. Что пойду по наклонной дорожке, попаду в спецшколу, потом в колонию. Спрашивал обо всём в селе, обо всех, — ох, чую, сейчас дед Мирон совсем рассердится. Но врать не хотелось.

— В стукачи тебя, стало быть, вербует, прям с малолетства. Вот краснопёрые пошли, никакого понятия. Ты же молчал?

— Угу. С чего вдруг мне перед ним душу открывать.

— Молодец, — дед перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу так, что аж перекосило слегка. — Так и держи себя. За своё — сам отвечай, а за чужое — пусть с чужих и спрашивают. Пошли на двор, с дровами поможешь, совсем сегодня нога разнылась, будь она неладна.

* * *

Ведя близнецов домой, я задумался об услышанном от бабушки Марфы. Нечасто, но накатывали на меня фантазии о другой жизни, где у меня есть настоящий, родной отец, а не отчим. Не спорю, от Артурчика бывает польза — как мамка замуж за него вышла, мы жить получше стали. Но всё-таки отчим мне чужой, и я ещё помню время, когда его с нами не было.

В моих грёзах отец приезжал, обнимал меня, говорил, какой я уже большой вырос, выгонял из дома Артурчика и оставался жить с нами. Правда, что было бы дальше, я нормально придумать не мог. Сложно мечтать о подробностях, когда речь идёт об абсолютно незнакомом тебе человеке и ты даже не знаешь, как он выглядит. Поэтому в фантазиях отец всегда представлялся в виде безликой расплывчатой фигуры, как будто сотканной из тумана. Да, вряд ли он даже знает о моём существовании — насколько я понял, отец бросил мать и не возвращался.

Глупые мечты, но иногда затягивало в них, особенно когда мне было грустно.

— Витька, ты чего молчишь? — задёргал меня за руку шедший рядом мелкий.

— Что, Вань?

— Я про цыплят говорю! Давай одного домой возьмём, баба Марфа разрешила? — скорчил просящую рожицу младший брат.

— Двоих, я тоже хочу! — возмутился держащий меня за другую руку Петька.

— Так мамка против будет, выкинет их, — расстроил я братьев.

— А мы их спрячем, домик им сделаем, она и не найдёт, — Ванька не отставал.

— А они пищать будут, родители услышат! — я улыбнулся, глядя на сосредоточенные просящие мордашки.

— А мы им клювики замотаем, они пищать и не смогут!

Так, дурачась, наша весёлая ватажка и доползла до дома. Глупые мысли бесследно растворились по дороге, перестав мучать меня.

* * *

21 мая 1965 года, Берёзовка

В приоткрытую дверь негромко постучали, затем в кабинет просунулась растрёпанная голова Белова. Покрышкин умотал на дальнюю сторону села допрашивать свидетелей по очередному делу о пропавшей курице, поэтому Серков корпел над бумагами в одиночестве.

— Проходи, Виктор, присаживайся, — участковый откинулся на спинку стула и указал рукой напротив.

Парень поздоровался, прошёл в кабинет, уселся и аккуратно положил на письменный стол одолженный на время Уголовный кодекс. Уверенно себя чувствует во второй раз, ни страха, ни смущения, автоматически отметил старлей.

— И как, понравилось? — с лёгкой усмешкой кивнул участковый на книгу.

— Да, Василий Арсентьевич, внимательно прочитал, узнал много нового и сделал выводы, — кивнул ему Виктор.

— Какие же, если не секрет?