Ты будешь гореть в аду

Глава 56

Анна

Виктор ушёл, не сказав куда.

Это было странно. Обычно он предупреждал. А тут просто надел шорты, взял бумажник и вышел за дверь. Я не стала спрашивать. Может, ему нужно было побыть одному — это легко понять.

Я сидела на веранде с книгой, когда услышала звук. Не мопед — скорее, его предсмертный хрип. Двигатель кашлянул, чихнул и заглох прямо у нашего поворота. Я отложила книгу и вышла за калитку.

Женщина лет сорока пяти стояла над мопедом и разговаривала с ним вполголоса. Не ругалась — именно разговаривала, как разговаривают с нашкодившим ребёнком: «Ну и что ты мне устроил? Мы же договаривались — ещё три километра, и ты свободен». Она была крупной, загорелой, в цветастом сарафане. Светлые волосы с проседью собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На ногах — стоптанные вьетнамки.

— Вам помочь? — спросила я, подходя.

Женщина обернулась. У неё было круглое лицо с ямочками на щеках и глаза — живые, цепкие, с лучиками морщин в уголках. Она оглядела меня с ног до головы — быстро, но не нагло, — и вдруг улыбнулась.

— О, русская! Надо же. Слушай, детка, ты в мопедах понимаешь?

— Вообще нет.

— Жаль. Я тоже, — она похлопала мопед по сиденью.

Я улыбнулась. Было в ней что-то такое — лёгкое, необязательное, — что располагало сразу. Не знаю, как объяснить. Некоторые люди как будто не ждут от тебя ничего особенного, и от этого с ними легко.

— Я Анна, — сказала я.

— Ирина, — она протянула руку и пожала мою крепко, по-мужски. — Из Новосибирска. Тут уже две недели, снимаем домик в соседней деревне. А ты с кем?

— С мужем.

— О! А где он?

— Ушёл куда-то. Не сказал куда.

Ирина хмыкнула.

— Мой тоже вечно исчезает. Двадцать лет вместе, а я до сих пор не знаю, куда он ходит по утрам. Говорит — рыбачит. Может, и рыбачит. А может, у них у всех есть секретный клуб, куда женщин не пускают.

Она говорила легко, без жеманства, и я вдруг поняла, что улыбаюсь. Просто так.

— Может, зайдёте? — предложила я. — У меня есть холодная вода, сок. Мастера вызовем. Ждать на солнце — не самое приятное.

Ирина глянула на мопед, на солнце, на меня.

— Уговорила. Всё равно без посторонней помощи эта железяка с места не сдвинется. А за олодную воду, сегодня, я готова продать мужа. Шучу. Почти.

Я посмеялась.

Мы сидели на веранде. Я налила нам ледяной воды и сок. Ирина выпила полстакана залпом, выдохнула с удовольствием и огляделась.

— Хорошо тут у вас. Тихо. Мы в позапрошлом году были на другом конце побережья, там народу побольше. А тут — благодать. Птицы, океан, и никого. Муж целыми днями плавает, я читаю, иногда готовлю, иногда ленюсь. Идеальный отпуск.

— Вы с мужем вдвоём?

— Да. Дети уже взрослые. Сыновья в Москве, дочь в Новосибирске. Учатся, работают, живут своей жизнью. Мы с мужем теперь как молодожёны — только морщин побольше и спина по утрам хрустит. — Она засмеялась. — А ты, я смотрю, в положении?

Я замерла. Рука сама потянулась к животу — рефлекс, которого я за собой раньше не замечала.

— Заметно?

— Да нет. Но у меня глаз намётанный — троих родила. — Она отставила стакан и посмотрела на меня внимательнее. — Первый?

— Первый.

— Волнуешься?

Я хотела сказать «нет», но слово застряло где-то в горле. И я вдруг ответила честно:

— Да. Очень.

Ирина кивнула — не сочувственно, а понимающе. Так кивают люди, которые сами через это прошли и знают цену словам.

— Знаешь, что я тебе скажу? Можешь не слушать, но я скажу. Когда я ждала первого, я была в ужасе. Мне было двадцать четыре, я только-только начала работать, у нас с мужем была съёмная однушка и куча долгов. И я лежала ночью и думала: господи, зачем я это сделала? Я же ничего не умею. Я же сама ещё ребёнок. Я даже цветок в горшке убить способна, какой из меня родитель?

Она говорила спокойно, без драматизма, и я слушала, не перебивая.

— А потом он родился. И знаешь, что я поняла? Что всё это — страхи, сомнения, чужие советы — всё это пыль. Потому что когда ты держишь его на руках, ты уже не думаешь, справишься ты или нет. Ты просто делаешь. День за днём. Иногда плохо, иногда хорошо, иногда так, что хочется выйти в окно. Но ты делаешь. Потому что это твой человек. Понимаешь?

Я кивнула, хотя не была уверена, что понимаю до конца.

— У меня их трое, — продолжала Ирина. — И каждый раз было по-разному. С первым я была тревожной наседкой, которая кипятила соски и мерила температуру воды градусником. Со вторым — расслабилась, и он вырос самым самостоятельным. С третьей — с дочкой — я уже просто получала удовольствие. И знаешь, что я тебе скажу? Это лучшее, что со мной случилось.

— Не карьера? Не путешествия? — спросила я. Мой голос прозвучал скептичнее, чем я хотела.

Ирина усмехнулась.

— У меня была карьера. Я открывала бизнес, закрывала, снова открывала. Я объездила полмира. У меня есть друзья, увлечения, муж. Но самое настоящее, что у меня есть, — это мои дети. Не потому что я растворилась в материнстве. А потому что это — любовь, которую ни с чем не перепутаешь. Она другая. Она не как к мужчине, не как к родителям, не как к друзьям. Она… — она запнулась, подбирая слово, — она якорная. Она держит тебя в мире. Даже когда всё остальное рушится, ты знаешь: у тебя есть они. И этого достаточно, чтобы встать и идти дальше.

Я молчала. Её слова ложились на что-то глубокое, о чём я сама ещё не успела подумать. Я вспомнила свою мать. Я боялась стать такой. И этот страх мешал мне поверить, что я могу иначе.

— А если я не смогу? — спросила я. — Если я… не почувствую?

Ирина посмотрела на меня долгим взглядом. Потом наклонилась вперёд и сказала — тише, мягче, но с той же уверенностью:

— Сможешь. У тебя уже всё есть. Ты просто боишься. Я это по глазам вижу. Это нормально.

Она помолчала, давая мне время.

— Знаешь, что мне помогло? Я в какой-то момент перестала думать о том, какая я мать. Хорошая, плохая, правильная, неправильная — это всё потом. А сначала я просто решила: я буду жить для него. Не для себя, не для мужа, не для мамы, которая говорила, что я всё делаю не так. А для этого маленького человека, который ни в чём не виноват и который выбрал меня. Понимаешь?

Я смотрела в свой живот.

— Я пыталась, — сказала я тихо. — Но я всё время думала о том, как всё сложно. О том, что я не хотела этой беременности. О том, что я не знаю, люблю ли я его отца.

Боже, зачем я говорю все это незнакомому человеку…

— А это сейчас важно?

Я подняла глаза.

— Не знаю. Может, и нет?

Ирина кивнула.