Ты будешь гореть в аду

Глава 46

Виктор

Максима Анохина привели в допросную.

Он сел напротив, не глядя на меня. Наручники сняли, конвойный вышел. Мы остались вдвоём в серой комнате с лампой под потолком и запахом хлорки.

Я смотрел на него. Он был старше Ани лет на пятнадцать — мужчина за тридцать, с осунувшимся лицом и тёмными кругами под глазами. Пальцы дрожали — не от наркотиков, от нервов. Одет в казённую робу, которая висела на плечах, как на вешалке.

Он молчал. Я молчал тоже. Стул был жёстким, и я чувствовал, как напряжение медленно растекается от поясницы к плечам. Я не знал, зачем пришёл. Посмотреть в глаза человеку, из-за которого Аня страдала? Нет. Он не был причиной. Он был поводом — удобным предлогом для родителей делать с дочерью всё, что они делали. Но он мог бы заметить. Мог бы спросить. Если бы хотел.

— Вы полковник Бодров, — сказал он наконец. Голос был тихим, но не испуганным. — Мне сказали.

— Да.

Он поднял глаза. Я заметил, как он изучает моё лицо — быстро, привычно, как человек, который научился оценивать угрозу по едва заметным признакам. Мои пальцы лежали на столе неподвижно. Я не собирался давить. Пока.

— Если вы от родителей, то дело уже не пересмотрят. Я знаю.

— Хочу поговорить о твоей сестре.

Он поднял голову. В глазах что-то мелькнуло — не страх, скорее настороженность. Его спина, до этого сгорбленная, чуть выпрямилась. Я мысленно отметил: Аня реагирует так же. Когда слышит что-то важное — сначала замирает, потом выпрямляется. Фамильная черта?

— Об Ане? — он нахмурился. — А что с ней? Она… с ней что-то случилось?

— Ты знаешь, где она?

Он моргнул. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, сжались в замок.

— Нет. Она пропала. Полгода назад. Или больше. Я не… — Он осёкся, потёр лоб тыльной стороной ладони. — А вы? Вы что-то знаете?

— Знаю. Она в порядке.

Он выдохнул. Опустил голову. Плечи дрогнули — один раз, коротко. Я видел, как его кодык дёрнулся. Когда он снова поднял глаза, в них стояла влага.

— Слава богу. Я думал… — Он осёкся. — Где она? Что с ней?

— Работает на меня.

— В полиции? — он моргнул. — Я не знал. Я… мы давно не общались.

— Да.

Он откинулся на стуле. Переваривал. Его взгляд блуждал по комнате — серые стены, лампа, решётка на окне. Потом вдруг усмехнулся — горько, невесело.

— Я рад. И вы пришли чтобы мне это сказать?

Догадливый, как и Аня.

— Я пришёл посмотреть на тебя.

— И как? Посмотрели?

— Пока не понял.

Он замолчал. Я тоже. Тишина висела между нами, густая и тяжёлая. Я слышал, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Потом он заговорил снова, и его голос стал глуше — как будто он рассказывал не мне, а самому себе:

— Я переехал, когда ей было четыре. В общежитие, подальше от родительской опеки. Потом учёба, работа. Приезжал редко. Родители говорили — всё хорошо. Она растёт, учится. Я верил.

Он замолчал, разглядывая свои руки. Пальцы всё ещё дрожали.

— А что ещё тебе оставалось?

Он поднял глаза. Что-то в моём голосе заставило его напрячься.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты был далеко. Ты звонил — они говорили то, что ты хотел слышать. Это было удобно. Для тебя.

Он сжал челюсти. Я видел, как желваки заиграли под кожей. Он боролся с собой — то ли ответить резко, то ли промолчать. Я ждал.

— Я не знал, — сказал он наконец. — Я правда не знал, как она живёт. До недавнего времени… Пока родители не стали обвинять её в том, что я сел. Я думал — нормально. Строгие родители, но это не проблема. Меня тоже строго воспитывали.

Меня не волновали его оправдания. Было интересно другое.

— Ты искал её? — спросил я.

Он потёр лицо ладонями. Движение было резким, почти грубым — как будто он хотел стереть с лица усталость.

— Да. После того как она исчезла. Родители сказали — сбежала. Но я не поверил. Она бы не сбежала. Она не такая.

— Какая «не такая»?

— Ответственная. Правильная. Она всегда была… — Он осёкся, махнул рукой. — Я пытался её найти. Но я никто. У меня не было связей, денег. Я пошёл в полицию — меня послали. Пошёл к её подруге — они не знала. А потом меня взяли. И всё.

Я молчал. Он говорил искренне. Я видел это по тому, как он то сжимал, то разжимал пальцы, как его голос срывался на отдельных словах. Он не врал.

— За что?

— Долги. Я влез по-глупому. Пытался заработать и быстро отдать, взял партию… — Он махнул рукой. — Меня взяли на посту ДПС. Как по наводке. Будто ждали.

— Может, и ждали, — я усмехнулся.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня долгим взглядом. Его зрачки расширились — я видел, как он складывает два и два.

— Вы, — сказал он. — Это были вы?

Я не ответил. Моё лицо ничего не выражало. Я умею держать его.

— Вы следили за мной? — его голос стал жёстче. Он подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — Это из-за вас я здесь?

— Ты здесь, потому что нарушил закон. Как именно тебя поймали — детали.

— Детали? — он усмехнулся, откинулся обратно. — Хорошие детали. Кто вы вообще такой? Вы говорите — она у вас работает. Но вы приходите сюда, спрашиваете о ней. Что вам нужно?

Я молчал. Он ждал. Я видел, как его нога под столом нервно отбивает ритм.

— Вы с ней спите? — спросил он вдруг. — Вы кто ей — просто неравнодушный начальник, или любовник?

— Это не твоё дело.

— Нет уж. — Он подался вперёд, упёрся ладонями в край стола. — Если вы пришли сюда и говорите со мной о моей сестре, я имею право знать.

Я посмотрел ему в глаза. Он не отвёл взгляда. Впервые за весь разговор он перестал быть похожим на сломанного должника и стал похож на мужчину. Я мысленно отметил: у него есть характер. Жаль, что он не использовал его раньше.

— Муж, — сказал я.

Он замер. Открыл рот. Закрыл. Его ладони, лежавшие на столе, сжались в кулак — я видел, как побелели костяшки.

— Муж… — повторил он.

— Уже несколько месяцев.

Он поднял глаза. В них что-то горело — не злость, но что-то близкое. Его плечи напряглись, но он сдержался.

— Спрошу ещё раз, зачем вы пришли?

— Я пришёл посмотреть на человека, ради которого её хотели продать.

— Продать? О чём вы?

В его глазах мелькнул страх. Настоящий. Не тот, что был в начале, — а глубокий, животный страх человека, который сейчас услышит то, чего не хочет знать.

— Они собирались выдать её за сына Бориса Попова. Чтобы он помог тебе.

Он моргнул. Потом ещё раз. Его лицо застыло на секунду, а потом исказилось — не гневом, а болью.