Страница 64 из 93
Глава 42
Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это череда чужих решений.
Кто-то решил, что я должна родиться. Кто-то решил, что я недостаточно хороша — недостаточно красива, недостаточно послушна, недостаточно похожа на брата. Кто-то решил, что меня можно отдать за долги, как вещь, как ненужную мебель из старой квартиры. А потом пришёл Виктор и решил, что я принадлежу ему. Просто взял и перечеркнул всё, что было «до», — одним движением, одним приказом, одним щелчком замка за моей спиной.
Я думала об этом, пока мы ехали домой.
За окном проплывал лес — ещё голые ветки, серое небо, бесконечная лента дороги. Внедорожник мягко катил по асфальту, и в салоне было, почти душно.
Что-то сдвинулось во мне за эти месяцы. Незаметно, как сдвигаются тектонические плиты — медленно, неостановимо. Когда-то этот мужчина вызывал страх. Потом — раздражение. Потом — странное, стыдное желание. А теперь… теперь он просто был. Часть меня. Нас.
Но сегодня к этому привычному теплу примешивалось что-то ещё. Холодок где-то под рёбрами. Эхо. Эхо голосов, которые я слышала всю жизнь и которые сегодня прозвучали снова.
«Если бы не ты, Макса бы не посадили».
Я знала, что это неправда. Максим сам выбрал свой путь — с дурной компанией, с ложью. Я не имела к этому никакого отношения. Но от слов отца всё равно что-то сжималось внутри — старая, детская рана, которая так и не зажила.
«Ты всегда была эгоисткой».
Я не была. Я просто хотела, чтобы меня любили. Не за что-то. Не в обмен на услугу. Просто так.
Но любовь в моей семье всегда была валютой. Её выдавали понемногу, строго дозированно, и только тем, кто её «заслужил». Максим заслужил — он был сыном. А я — нет. Я была дочерью, а значит, вечной должницей. Я должна была отрабатывать сам факт своего существования.
И когда Виктор забрал меня, и сказал «ты моя», я возненавидела его за это. За то, что он снова решил за меня. За то, что он продолжил эту бесконечную цепь чужих решений.
Но парадокс был в том, что он же и разорвал её.
Он вытащил меня из семьи, где я была никем. Он дал мне работу, где я стала кем-то. Он дал мне защиту — пусть жестокую, пусть удушающую, но защиту. Он единственный, кто встал между мной и отцом, когда тот замахнулся.
И теперь я сидела в его машине и не знала, что чувствую. Благодарность? Горечь? Любовь? Я не знала, можно ли любить человека, который тебя украл. Можно ли быть благодарной тому, кто лишил тебя свободы. Можно ли считать домом клетку, если в ней тепло и безопасно.
Наверное, можно. Наверное, я — живое доказательство этому.
Мы подъехали к воротам. Они открылись с тихим гулом, и внедорожник заскользил по дорожке к дому. Дом — наш дом — встретил нас теплом и уютом.
Виктор вышел первым, обошёл машину и открыл мою дверь. Я взяла его руку и шагнула в вечерний воздух.
Дома было тихо. Он вошёл следом за мной, повесил китель, разулся. Я стояла посреди гостиной и смотрела в окно, за которым ветер трепал ветки. Апрель только начинался, и снег ещё лежал, но уже осел, потемнел, пропитался влагой. В воздухе пахло сыростью — не зимней, а весенней.
— Ты молчала всю дорогу, — сказал Виктор. — И сейчас молчишь.
— Думаю.
— О чём?
Я пожала плечами.
— О них. О тебе. Обо мне.
— И что надумала?
Я не ответила. Просто стояла и смотрела в окно. За моей спиной он ждал, и я чувствовала этот взгляд — тяжёлый, привычный, — но мне было всё равно. Не в смысле «мне плевать». А в смысле — у меня не было сил отвечать.
— Аня.
— Что ты такой же, как они, — сказала я тихо, не оборачиваясь.
Тишина. Я не видела его лица, но услышала, как он замер.
— Родители меня не спрашивали. Ты меня не спрашивал.
Я говорила ровно, просто констатировала. Как будто перебирала старые фотографии и вслух называла то, что на них изображено.
— Разница только в том, что ты красивее. Кольцо, машина. А так — одно и то же. Я вещь. Была. Есть.
— Аня, я…
— Ты сталкер. Преступник.
Я наконец повернулась. Он стоял в дверях гостиной, и его лицо было странным — не злым, не растерянным. Застывшим. Как будто мои слова били его, но он не смел пошевелиться.
— Первая наша ночь была насилием.
Он отвёл взгляд. Я видела, как дёрнулся кадык.
Я прошла мимо него на кухню. Он остался в гостиной. Только стоял и молчал.
Включила чайник. Достала чашки. Заварку. Руки были вялыми. Всё во мне было вялым — мысли, движения, чувства. Я не хотела до него достучаться. Я вообще ничего не хотела. Просто слова выходили сами, как вода из переполненной чаши.
Когда я вернулась в гостиную, он сидел на диване. Я поставила кружку перед ним и села напротив, не держа осанку, не играяя роль. Мне было всё равно, как я выгляжу.
— Я иногда думаю, — сказала, глядя в свою кружку, — кем бы я была, если бы ты просто пригласил меня на свидание. Как нормальный человек.
Он поднял голову. Я не смотрела на него, но почувствовала это движение.
— Ты бы пошла? — его голос был глухим.
— Теперь уже не узнаем.
Я отпила чай, но почти не почувствовала вкуса. За окном падал мокрый снег. В гостиной было тихо. Виктор больше ничего не сказал, а я и не хотела слушать. Просто сидела и чувствовала, как внутри медленно, неостановимо оседает печаль — тихая, глубокая, как бескрайнее серое небо за окном.