Ты будешь гореть в аду

Глава 40

Виктор.

Я резал яблоко и думал о том, что мог бы сейчас быть наверху.

Она спала в нашей постели — тёплая, разморённая, в моей рубашке, которую накинула после душа. Я мог бы подняться, лечь рядом, провести ладонью по её бедру и разбудить — она бы не отказала. Не после этой ночи. Сама пришла ко мне. Сама сказала «да». Я имел право.

Нож хрустнул, разрезая яблоко пополам.

Я мог бы. Но не стал.

Она спала, и её сон был важнее моего желания. Раньше я не думал о таких вещах. Раньше я просто брал, и не задавал вопросов. Теперь стоял на кухне, резал фрукты и спрашивал себя: хочет ли она, чтобы я её разбудил? Ответ был «нет». И я остался внизу.

Смешно. Я всё ещё мог запереть её в этом доме в любой момент. Мог приказать. Мог взять — она была моей женой, моей собственностью по документам, по закону, по тому единственному праву, которое я признавал. Я не отпустил бы её. Никогда. Ни при каких условиях. Если бы она попыталась уйти — я бы вернул её. Если бы она возненавидела меня — я бы вытерпел её ненависть. Она осталась бы со мной в любом случае — по доброй воле или нет.

Но я хотел, чтобы по доброй.

В этом и была разница. Не в том, что у неё появился выбор — выбора у неё не было. А в том, что я захотел, чтобы она осталась не из страха. Чтобы каждый её взгляд, каждый поцелуй, каждая улыбка не были вырваны силой, а отданы. Мне.

Я налил кофе и убрал его в термос. Рядом поставил тарелку с фруктами. Поверх салфетки лёг клочок бумаги: «Завтрак на столе».

Машина катила по пустой трассе, и город за окном просыпался неохотно.

Я вспомнил Марину.

Как она говорила: «Ты помнишь, как нам было хорошо». Я помнил. Смутно. Но дело было не в памяти. Дело было в том, что моё тело — изголодавшееся за месяц отказов — требовало разрядки. Любой. Марина была там: доступная, умелая, знающая мои привычки. Мой старый инстинкт говорил: возьми. Она не против. Ты имеешь право.

Я сжал руль.

Это было самое трудное — не оттолкнуть Марину, а оттолкнуть себя. Того себя, который привык получать немедленно и без оглядки. Я сидел в кресле и держал руки на подлокотниках, потому что знал: если я их подниму, то, возможно, схвачу её. Или прогоню. Или сделаю что-то, о чём потом пожалею. Я не хотел её. Я хотел кого-нибудь, чтобы заполнить пустоту. Но пустоту, которую оставила Аня, не мог заполнить никто, кроме неё.

И даже если бы Аня никогда больше не пришла ко мне — я всё равно не взял бы Марину. Не потому что я стал хорошим. А потому что это ничего бы не решило. Я хотел не просто женщину. Я хотел её. И это желание было сильнее голода, сильнее привычки, сильнее всего, что раньше управляло мной.

«Пошла вон.»

Марина ушла, цокая каблуками — раздражённо, обиженно. А я остался сидеть и смотрел в стену. Это была не гордость. Это была ломка. Старая версия меня, которую я переступал — медленно, мучительно, кость за костью.

Кабинет встретил тишиной.

Я сел за стол, разложил бумаги, но взгляд уходил вправо — туда, где за приоткрытой дверью темнел её пустой кабинет. Её стул стоял нетронутым. Я смотрел на него и чувствовал то, что раньше не позволял себе. Страх.

Она могла не прийти. Могла передумать. Могла взять машину и попытаться уехать. Конечно, я бы вернул её — в тот же день, теми же методами, которые всегда работали. Я знал её маршруты, её привычки, её слабые места. Она никуда бы не делась.

Но она приходила. Сама.

В оружейной пахло маслом и металлом — запах, который всегда меня успокаивал. Я разобрал пистолет и начал чистить. Привычные движения: разобрать, протереть, смазать, собрать. Руки работали на автомате, а мысли текли сами.

Эти руки убили не одного человека, держали оружие, от которого пахло порохом и смертью. И они же прошлой ночью гладили её. Аня не боялась моих рук. Она принимала их — такими, какие они есть.

Я смотрел на свои пальцы, сжимающие затвор, и думал: как легко было бы вернуться. Приказать. Заставить. Взять. Старая модель всё ещё жила где-то под кожей — простая, быстрая, не требующая усилий. И она работала — всегда работала. Я мог бы сломать Аню ещё в первый месяц так, что она бы не пикнула. Мог бы вытравить из неё гордость, характер. Она была бы послушной, тихой, удобной.

Но каждый день я переступал через себя. Это не было благородством. Благородные люди не запирают других в своих домах. Это была другая форма власти — власть над собой. Самая трудная. Самая невидимая. Никто не видел, как я сдерживаюсь. Никто не знал, чего мне стоит каждое «подожду». Но она видела…

Вечером, когда я парковался у дома, свет в гостиной уже горел. Я вошёл и увидел её — она сидела на диване с книгой, в моей рубашке, с влажными после душа волосами. Увидела меня и улыбнулась.

И моё первое желание — старое, инстинктивное, глубоко вбитое — было схватить её. Прижать к себе. Взять, как брал раньше. Я почувствовал, как напряглись мышцы, как пальцы сжались в кулак. Я всё ещё хотел её — всегда хотел. Раньше я бы взял не думая — она моя. Но теперь этого было недостаточно.

Я хотел, чтобы она хотела. Чтобы каждый раз, когда я касаюсь её, она отвечала. Чтобы каждый поцелуй был её, а не вырванным у неё. Я мог бы взять — и она бы подчинилась. Но я не хотел подчинения. Я хотел её.

Я подавил этот порыв — не без труда, не сразу, — и просто подошёл. Сел рядом. Взял её руку в свою.

— Я скучал, — сказал я.

— Ты уехал всего на день.

— Всё равно.

Она прижалась к моему плечу. Я закрыл глаза и вдохнул запах её волос. И где-то глубоко внутри, под слоями старой брони, что-то наконец отпустило.

Я знал, что завтра всё повторится. Я снова буду бороться с собой. Снова буду выбирать её желание вместо своего. Снова буду ломать старые инстинкты. Потому что она могла не захотеть — и это было её право. Не право уйти — уйти я бы ей не дал. Но право не хотеть. Право отказать. И я бы ждал. Снова и снова. Потому что единственная победа, которая имела цену, — это когда она говорила «да» не потому, что не могла сказать «нет», а потому, что не хотела.

Она прижалась ближе, и её дыхание коснулось моей шеи. За окном снова падал снег, укрывая следы на дороге — те, что вели от моего дома к городу, и те, что вели обратно.