Ты будешь гореть в аду

Глава 37

В то утро я проснулась поздно.

Солнце уже вовсю заливало спальню, отражаясь от снега за окном, и на мгновение я зажмурилась от этого яркого, почти весеннего света. Рядом было пусто — подушка Виктора уже остыла. На тумбочке лежала записка, написанная его чётким, размашистым почерком:

«Уехал раньше. Просыпайся спокойно, приезжай когда захочешь. Кофе в термосе.»

Я перечитала три раза. Когда захочешь. Не «к девяти». Не «не опаздывай». Когда захочешь.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Пять месяцев назад он даже в туалет меня одну не отпускал. А теперь я могла валяться в постели сколько угодно и приехать на работу к обеду — и он бы только спросил, выспалась ли я.

На кухне меня ждал кофе. Термос был новым — видимо, он купил его специально, чтобы я могла пить горячий кофе, когда проснусь. Рядом — булочка, накрытая салфеткой. Я налила себе чашку, села у окна и смотрела на снегирей, которые облепили кормушку.

Странное чувство. Раньше тишина этого дома давила. Теперь она была… уютной.

В выходные я сказала ему, что хочу съездить в город. Одной. Он оторвал взгляд от бумаг, посмотрел на меня — внимательно, но без подозрительности.

— Куда именно?

— В парикмахерскую. Челка сильно отросла, мешает. И волосы в ужасном состоянии.

Он помолчал. Потом достал из бумажника карту и положил на стол.

— Держи. Купи себе что-нибудь. Не только парикмахерскую — пройдись по магазинам. Тебе нужны новые туфли, те уже потёрлись, возьми несколько пар.

Я взяла карту.

— Ты не спросишь, когда я вернусь?

— Вернёшься, когда захочешь.

Это было сказано без угрозы. Просто констатация факта.

Парикмахерскую я выбрала самую дорогую — из тех, где подают шампанское и делают массаж головы, пока ты ждёшь. Мастер, молодая женщина с короткой стрижкой, ахнула, когда увидела мои волосы.

— Боже, какая длина! И густота!

— Давно не стригла, — призналась я.

Челка действительно отросла до подбородка. Я попросила подровнять её и сделать уход — какой-то японский, с маслами и тёплым полотенцем. Пока я сидела с маской на волосах, в голове крутилась одна мысль: ему понравится. Я поймала себя на этом и одёрнула. Но мысль была искренней. По пути домой, заехала в ТЦ и купила несколько пар разной обуви.

Когда я вернулась, он стоял у окна в гостиной и обернулся на звук двери. Я сняла шапку, встряхнула волосами — и он замер.

— Ну как? — спросила я.

Он подошёл. Взял прядь моих волос и пропустил сквозь пальцы — медленно, почти благоговейно. Наклонился, вдохнул запах.

— Прекраснее тебя нет, — сказал он тихо. — И никогда не было.

Я не нашлась с ответом. Просто стояла и чувствовала, как его пальцы всё ещё перебирают мои волосы.

Это был месяц воздержания. Он не прикасался ко мне по ночам — ждал. Но днём он постоянно находил поводы быть ближе. Поправить прядь, упавшую на лицо. Коснуться плеча, передавая бумаги. Положить ладонь на мою спину, когда мы проходили через дверь. Не с требованием — с нежностью.

Иногда, когда мы сидели в гостиной после ужина, он брал мою руку и просто держал её в своей, пока читал отчёты. Молча. Без ожиданий. Просто потому, что ему нравилось, когда моя ладонь лежит в его.

Я смотрела на него в такие моменты и не понимала: кто этот человек? Где тот мужчина, который когда-то вдавливал меня в матрас и рычал «Ты моя»? Он всё ещё был где-то там, под поверхностью — я знала. Но теперь я видела и другого. Того, кто покупает мои любимые булочки в буфете, чтобы я съела их с утренним кофе. Того, кто замечает, что мои обувь потёрлись.

В Управлении я работала неполную неделю. Виктор сам установил это правило — не спрашивая меня. Просто однажды сказал: «Ты больше не работаешь по пятницам. И в понедельник приезжай к десяти, не раньше».

— Я не устаю, — возразила я.

— Я знаю. Но ты будешь отдыхать, потому что я так сказал.

В этом был весь он. Забота, упакованная в приказ.

И я действительно отдыхала. По пятницам я спала до десяти, потом ехала в город. Бродила по улицам, рассматривала витрины, заходила в кафе, заказывала горячий шоколад и просто смотрела на прохожих. Люди спешили по своим делам, смеялись, ругались по телефону, обнимались на остановках — и я была среди них. Не как пленница, которой дали увольнительную. Как обычный человек.

В одну из таких пятниц я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины.

Я думала об этом вечером — лёжа в постели, глядя в тёмный потолок, слушая его ровное дыхание.

Человек, который лишил меня свободы, дал мне то, чего у меня никогда не было. Родители не любили меня — они видели во мне актив, который можно выгодно продать. У меня не было денег — я считала копейки и мечтала о машине, которую никогда не смогла бы купить. У меня не было перспектив — учёба висела на волоске, и неизвестно, смогла бы я её закончить.

А теперь? У меня была машина. Карта без лимита. Новая одежда. Перспективы учиться где угодно. И человек, который смотрел на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

При этом технически я оставалась пленницей. Я не могла уехать из города. Мои документы лежали в его сейфе. Моя «свобода» заканчивалась там, где начиналась его власть.

Но — вот что пугало меня больше всего — я не хотела уезжать.

Я не хотела звонить родителям. Не хотела возвращаться в ту жизнь. Мне нравилось здесь. Нравилась работа. Нравилось чувствовать себя полезной. Нравилось, как Стрельцов заходит поболтать и пьёт чай в моём кабинете, жалуясь на свою жену. Нравилось, как Шаталов задерживает взгляд и говорит: «Вы сегодня прекрасно выглядите, Анна Сергеевна» — а я отвечаю: «Я знаю» — и вижу, как он усмехается.

Мне нравилась эта жизнь.

И человек, который мне её дал, был похитителем. Сталкером. Убийцей — пусть и по долгу службы. Человеком, который выбивал показания голыми руками. И одновременно — тем, кто дарил заботу, которой у меня никогда не было.

Качели, на которых он катал меня с первого дня, не остановились. Просто теперь вместо страха и нежности они раскачивались между «я в клетке» и «я счастлива».

Я всё ещё не знала, какой будет следующая крайняя точка. Но пока что — в это последнее февральское утро, с чашкой кофе и снегирями за окном, — я чувствовала себя свободной.

Насколько это вообще возможно в доме человека, который когда-то закрыл за мной дверь и сказал: «Ты здесь навсегда».