Страница 53 из 93
Глава 33
К концу января, мы начали походить на обычную семейную пару. Настолько, насколько это вообще возможно для нас. Аня больше не вздрагивала, когда я касался её плеча. Она сама подходила, поправляла мне воротник перед выходом, иногда — без повода — брала за руку. Я ловил её улыбки чаще, чем раньше: за завтраком, над бумагами, когда она думала, что я не смотрю. Работа шла ей на пользу. Она расцвела — не только внешне, хотя это тоже бросалось в глаза, но внутренне. Я наслаждался этим. Наслаждался ею. Каждым утром, когда она сидела напротив меня за столом, сонная, с чашкой кофе в руках. Каждым днём, когда я вызывал её в кабинет якобы по делу, а потом целовал, прижав к двери, чувствуя, как её дыхание сбивается. Каждой ночью, когда она выгибалась подо мной и шептала моё имя — то ли как молитву, то ли как проклятие.
Я не говорил ей этого, но где-то внутри я начал верить, что она приняла эту жизнь. Приняла меня.
А потом к нам поступил Соболев.
Его привезли в наручниках в четверг. Дело было громкое: три изнасилованных ребёнка в спальном районе. Самому младшему — пять лет. Соболеву — сорок два. Работал школьным охранником, имел доступ, имел «репутацию». Тихий, вежливый, всегда здоровался с родителями. Соседи потом говорили: «Такой приятный мужчина, никогда бы не подумали». Всегда одно и то же.
Двое суток с ним работали лучшие следователи. Ничего. Он сидел на стуле, сложив руки, как примерный ученик, и твердил одно: «Я невиновен. Вы ошиблись. Это какая-то чудовищная ошибка». Иногда он улыбался. Но улыбка исчезла, когда в допросную вошёл я.
Я закрыл дверь. Выключил камеру.
Соболев — невысокий, лысеющий, с брюшком, которое нависало над ремнём, — поднял на меня свои бегающие, влажные глаза. Он попытался изобразить вежливую улыбку, но под моим взглядом она сползла быстрее, чем он её натянул.
— Здравия желаю, товарищ полковник.
— Заткнись.
Я положил перед ним фотографии. Первую. Вторую. Третью. Он посмотрел — мельком, без интереса, — и пожал плечами.
— Я не знаю, кто это сделал. Я уже говорил вашим людям. Это ошибка. Меня подставили.
Я молчал. Он воспринял это как приглашение продолжать.
— Я работаю с детьми пятнадцать лет. Ни одного нарекания. Спросите у директора, у родителей. Я бы никогда…
— Ты был в парке Горького двенадцатого сентября.
Он моргнул.
— Я… не помню. Возможно. Я часто гуляю в парке.
— С Лидой Воронцовой. Пять лет. Она тоже часто гуляла в парке. Пока ты не увёл её в кусты.
— Это абсурд! — он всплеснул руками. — У вас нет доказательств. Если бы были — меня бы уже посадили, а я здесь, и вы ничего мне не сделаете, потому что я невиновен!
Я поднялся. Медленно обошёл стол. Он следил за мной, и его уверенность начала таять с каждым моим шагом.
— Вы не имеете права, — сказал он быстро. — Я знаю законы. Я требую адвоката. Я требую…
Я ударил его в скулу. Коротко, без замаха. Он рухнул со стула, как мешок с костями.
— Ты… вы не имеете… — залепетал он, пытаясь отползти.
— Здесь, — сказал я, наклоняясь, — права есть только у меня.
Дальше он не говорил. Он кричал.
Следующие пятнадцать минут я не задавал вопросов — я просто бил. Методично, расчётливо, зная, куда и как, чтобы не убить, но чтобы каждое прикосновение приносило максимум боли. Почки. Печень. Колено. Он выл. Сначала — громко, истошно, на одной ноте. Потом — тише, захлёбываясь. Под конец он уже не кричал — скулил, как побитая собака, свернувшись в углу допросной, в луже собственной мочи.
Я присел на корточки рядом с ним.
— Кому ты показывал свои фотографии?
— Никому… — прохрипел он.
Я надавил на сломанное колено. Он взвыл так, что задребезжало стекло.
— Я спрашиваю один раз. Кому?
— В интернете… на форуме… — он задыхался, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Я не знаю их имён, клянусь! Я не знаю!
— Имена. Я жду.
Он назвал три. Три имени, три города, три адреса. Я запомнил.
Я выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. Он лежал на полу, скорчившись, и плакал, как плачут дети — те самые, которых он уводил в кусты и чьи фотографии лежали у меня на столе.
— Подпишешь? — я положил перед ним протокол.
Он подписал. Дрожащей рукой.
Я вышел из допросной. В комнате для наблюдения горел свет.
И там, стояла она.
Аня. Бледная, как гипс. В руках — папка, которую она прижимала к груди с такой силой, что побелели костяшки. Она смотрела на стекло — туда, где коллеги уже поднимали Соболева с пола. Кажется, она не заметила, как я вошёл.
В комнате находились двое: лейтенант и Стрельцов. Оба замерли при моём появлении.
Я перевёл взгляд на лейтенанта.
— Кто её впустил?
Тишина. Тот побледнел так, что стал одного цвета со стеной. Стрельцов открыл было рот, но осёкся.
— Я спрашиваю, — повторил я, и мой голос был тихим, но в нём звенела сталь, после которой люди обычно начинали заикаться, — кто её впустил?
— Виктор Алексеевич, я… — залепетал лейтенант.
— Ты. Свободен. Завтра поговорим.
Он вылетел из комнаты быстрее, чем я закончил фразу. Стрельцов, не дожидаясь приглашения, тоже попятился к двери.
Мы остались вдвоём.
Аня молчала. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к стеклу, за которым Соболева — скорченного, окровавленного, скулящего — волокли к выходу. Я видел её лицо. Видел, как дрожат её губы. Видел этот ужас в глазах — тот, которого не было даже в день похищения. Тогда она боялась за себя. Сейчас она увидела меня с другой стороны. И этот ужас был обо мне.
— Ты слышала? — спросил я.
Она не ответила. Просто стояла и смотрела. Её пальцы, сжимавшие папку, начали мелко дрожать.
— Аня.
Она перевела взгляд на меня — медленно, словно через силу. Посмотрела на манжеты. На сбитые костяшки. На кровь, которую я ещё не успел стереть. Я ждал слов, но она молчала.
А потом резко развернулась и вышла. Почти выбежала. Дверь за ней захлопнулась с тихим, но отчётливым стуком.
Я остался один в пустой комнате с тёмным стеклом. И впервые за долгое время — очень долгое — не пошёл за ней. Не потому, что не хотел. А потому, что знал: сейчас ей нужно время. Чтобы переварить. Чтобы принять.
Это был новый этап. Просто, ещё один шаг.