Страница 41 из 93
Глава 22
Виктор
Я смотрел в потолок, чувствуя на своей груди её мерное, рваное дыхание, и слушал, как тишина дома поглощает отголоски нашей первой ночи. Аня затихла, раздавленная и опустошенная, но для меня этот момент стал точкой абсолютного равновесия.
Многие считали меня стратегом, человеком, который просчитывает ходы на годы вперед. И не ошибались. Идея сделать её Бодровой не была спонтанным капризом или попыткой оправдаться перед законом. Я принял это решение в ту самую секунду, когда закрыл за ней дверь этого дома в первый раз.
Я не собирался держать в спальне безымянную любовницу. Мне не нужен был просто секс или временная одержимость. В моем мире всё, что представляет ценность, должно быть зафиксировано, защищено и легализовано.
Я знал, что она сорвется. Я был готов к её ненависти, потому что понимал: это лишь верхний слой, пена. Под ней — её тело, которое этой ночью признало меня своим хозяином гораздо искреннее, чем любые подписи.
Правила изменились. Я встроил её в свою систему.
Глупая девочка верила, что замки на дверях — это и есть предел её тюрьмы. Она не понимала: настоящие стены возводятся не из холодного камня, а из оглушительной тишины и сожженных мостов.
Запирать её на ключ больше не имело смысла. Я методично, слой за слоем, демонтировал тот мир, в который она могла бы захотеть вернуться. Её первый, отчаянный побег от замужества срежиссировал я. Позволил ей добежать до края, дал почувствовать на губах вкус фальшивой надежды лишь для того, чтобы потом мягко и необратимо захлопнуть капкан.
Прошлая жизнь перестала существовать с хирургической точностью. Пока она была в подвале, мои люди уже оставили в её квартире записку — короткую, написанную её почерком, который мастер имитировал безупречно. «Уезжаю. Не ищите.». Родители метались первую неделю, обивали пороги отделов и требовали ответов. Но в моей империи бумаги имеют свойство бесследно исчезать, а дежурные — страдать избирательной слепотой. Заявления не принимали под сотней предлогов, пока их родительский гнев не перегорел, оседая горькой пеплом обиды на «неблагодарную дочь».
Я лично составил текст для её подруги. Резкое, холодное сообщение, обрывающее все связи одним махом. Я заставил всех поверить, что она бросила их по своей воле, не оглянувшись. Теперь, даже если бы я высадил её посреди центральной площади, ей было бы некуда идти. Там, снаружи, от прежней Ани осталась лишь пустота. Была только Анна Бодрова, рожденная заново в этих стенах.
Когда она будет смотреть на себя в зеркало, она будет видеть не жертву, а женщину, которая нашла экстаз в руках своего палача. Она никогда не сможет рассказать об этом. Никто не поймет этот секрет, эту темнаую грязная тайну, которую мы теперь делим на двоих.
Пройдет время, и она перестанет дергаться от моих прикосновений. Она начнет их ждать. Потому что я стал единственным человеком, который видел её настоящую — беззащитную, сломленную и захлебывающуюся от собственного удовольствия.
Я осторожно откинул край одеяла, любуясь делом своих рук. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, её кожа казалась мраморной.
На её плече — багровый след от моих зубов. Там, где я сорвался в первый раз, пытаясь заглушить её крик. Ниже, на внутренней стороне бедер — отчетливые отпечатки пальцев, синеватые тени, которые будут цвести еще долго. Я не хотел делать больно, нет. Я просто не мог иначе. Моя любовь — это не легкий ветерок, это лавина, и я хотел, чтобы она чувствовала её каждой клеточкой.
Покрасневшая кожа на запястьях, где я держал её слишком крепко, боясь, что она рассыплется или исчезнет.
Это не следы жестокости. Это моя подпись. Я хотел, чтобы сегодня, когда она наденет платье, который я ей купил, она чувствовала каждое это пятно. Чтобы при каждом движении, при каждом вдохе ткань касалась этих отметин, напоминая ей о том, чья она.
Эти следы сойдут через неделю, но я оставлю новые. Я буду обновлять это признание в любви снова и снова.
Я снова укрыл её, чувствуя, как внутри разливается тяжелое, сытое спокойствие. Она — Бодрова