Страница 12 из 93
Глава 5
Тишина в подвале стала моим персональным адом. Она не была пустой — она давила на перепонки, пульсировала в висках и заставляла вздрагивать от каждого шороха. Время превратилось в густой, липкий кисель, размеченный только его визитами.
Первые несколько дней мы почти не разговаривали. Бодров заходил трижды в день: приносил поднос, проверял, всё ли съедено, и забирал пустую посуду. На мои редкие, хриплые от долгого молчания требования выпустить меня, он отвечал коротким, рубящим «Нет». Все попытки пробить его броню разбивались о его ледяное спокойствие. Он предоставлял всё: книги, свежее белье, даже мою любимую марку геля для душа. Но за этой безупречной опекой стоял жесткий, тюремный режим.
Самым унизительным были походы в ванную. Дверь туда всегда была заперта снаружи. Когда я просила, он молча отпирал её и вставал на пороге, заслоняя собой проход. Пока я была внутри, он не заходил, но я видела его массивную тень через матовое стекло двери. Он стоял там, как неподвижное изваяние. Это было невыносимо — знать, что за тонкой перегородкой находится хищник.
На четвертый день, когда он принес ужин, я не выдержала этой тишины. Он уже собирался уходить, его рука легла на дверную ручку, когда я негромко произнесла:
— Как тебя зовут?
Мужчина замер. Плечи под черным лонгсливом напряглись. Он медленно обернулся, и его голубые глаза, холодные и проницательные, впились в мое лицо.
— Ты не знаешь? — Его бас пророкотал под сводами подвала.
— А ты назывался? — Я старалась, чтобы голос не дрожал, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Кто ты? Кроме как полковник, который украл человека.
Он смотрел на меня долго, словно решая, достойна ли я этой крупицы личной информации. В комнате стало так тихо, что я слышала, как кровь шумит в ушах.
— Виктор, — сухо бросил он. — Виктор Бодров
— Виктор… — я повторила это имя, пробуя его на вкус. Оно звучало жестко, как лязг затвора. — «Победитель». Подходяще для того, кто воюет с безоружными девушками.
Его челюсть сжалась, желваки на скулах отчетливо проступили. Он сделал шаг ко мне — медленный, вкрадчивый, от которого я инстинктивно вжалась в подушки. Он навис надо мной, заполняя собой всё пространство.
— Я не воюю с тобой, Аня, — прошептал он, и его взгляд скользнул по моим губам. — Я жду. Не испытывай моё терпение
Он резко развернулся и вышел. Замок щелкнул с окончательным, металлическим звуком. Я осталась одна, глядя на закрытую дверь, и по подолу моего платья снова поползли темные пятна от слез.
Я знала, чего он ждет. Он ждет, когда страх и одиночество выжгут во мне всё остальное, и я сама потянусь к нему. И самое страшное было в том, что с каждым днем тишина пугала меня всё больше, а его приходы становились единственным, что напоминало мне о том, что я еще жива.
Следующее утро началось не с грохота подноса, а со странного, почти забытого звука — тихого шипения закипающего чайника и стука ножа о доску где-то наверху. Звукоизоляция была идеальной, но тяжелая дверь в мой «мир» оказалась приоткрыта. В узкую щель просачивался свет, не матовый и мертвый, как здесь, а живой, утренний. И запах… Боже, пахло поджаренным хлебом и крепким кофе.
Я замерла на кровати, кутаясь в одеяло. Ловушка? Или он решил сменить тактику?
— Выходи, Аня. Завтрак на столе.
Его голос донесся сверху — спокойный, будничный, без того давящего рокота, от которого вчера вибрировал воздух. Я помедлила, чувствуя, как страх борется с диким, изматывающим любопытством. Ноги коснулись мягкого ковра. Глупо, но я поправила подол, прежде чем сделать шаг к лестнице.
Кухня на первом этаже была залита солнцем. Оно резало глаза после полумрака подвала, заставляя меня щуриться. Виктор стоял у плиты спиной ко мне. В одних черных спортивках и серой футболке. Он что-то переворачивал на сковороде, двигаясь с пугающей, кошачьей грацией для такого огромного мужчины.
— Садись, — бросил он, не оборачиваясь, кивнув на массивный дубовый стол, где уже стояли две тарелки и дымящиеся чашки.
Картинка была до тошноты нормальной. Уютный дом, солнечные блики на полированном дереве, завтрак на двоих. Если не знать, что я заперта, а этот человек раздевал меня, пока я была в отключке, можно было бы сойти с ума от этой идиллии.
Я села на край стула, готовая сорваться в любой момент. Виктор поставил сковороду и сел рядом.
— Почему здесь? — я кивнула на окно, за которым качались верхушки сосен. — Решил поиграть в гостеприимного хозяина?
Бодров медленно отпил кофе, не сводя с меня взгляда.
— Я хочу, чтобы ты привыкала к дому, Ань. Подвал — это временно. Пока ты не поймешь, что бежать некуда и незачем.
Он пододвинул ко мне тарелку с омлетом.
— Ешь. Сегодня будем учиться жить вместе.
Я смотрела на еду, и внутри всё клокотало от ярости. Он создавал эту иллюзию «нормальности» так старательно, что мне захотелось швырнуть эту тарелку в его идеально выбритое лицо.
Я нервно усмехнулась, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Ты серьезно думаешь, что если накормишь меня завтраком, я забуду, что ты месяцами преследовал меня, а сейчас, я вообще твоя пленница?
Виктор положил свои огромные ладони на стол. Они были совсем рядом с моими — тяжелые, способные раздавить мои запястья одним движением.
— Пленницам не готовят завтраки, Аня. Остальное обсудим, когда научишься не хамить человеку, который полгода вытаскивал тебя из дерьма.
— Да кто тебя вообще просил⁈ — я почти выплюнула эти слова, отодвигая тарелку так резко, что вилка звякнула о край. — Ты решил, что если мои родители — дерьмо, то ты имеешь право стать моим владельцем? Ты следил за мной! Копался в моем мусоре, в моих вещах. Угрожал убить Марка. Залез мне под кожу ещё до того, как притащил сюда!
Я видела, как на его шее вздулась жила. Он не кричал, но воздух в кухне будто стал плотнее. Виктор медленно подался вперед, нависая над столом. Его огромные кулаки сжались, побелели костяшки.
— Я не спрашивал разрешения, — его голос был тихим, вибрирующим, как рык зверя перед броском. — В этом мире просят только слабаки, которые потом плачут в трубку подругам. Я видел, как эти ублюдки, которых подбирали твои родители уже приценивались к тебе, как к племенной кобыле.
Он резко сократил расстояние, перехватывая мою ладонь. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, как стальной капкан. Не больно, но так, что я поняла: дернусь — сломает.