Страница 21 из 114
— А теперь перейдем к твоему вопросу, – сказал Саво. – Около двухсот лет назад существовала лишь одна стая, Реган. Созданные и избранные самим морским богом, Посейдоном, мы охраняли моря и спокойно существовали бок о бок. Но с началом индустриализации все изменилось. Человек осваивал море все дальше и дальше, продолжая загрязнять его, и сохранять природный баланс становилось все труднее. Королеве Куру, которая в то время правила нами, и ее сестре Сетарии пришлось принять меры, но они не сошлись во взглядах. Куру хотела поговорить с людьми, а Сетария считала, что открываться перед ними опасно. Она видела вред, который уже был нанесен, и хотела избавиться от людей, которых считала ошибкой. Куру воспротивилась этому, и не зря: каждый артагианец клялся служить природе, из которой мы черпаем нашу силу. Клятва и тогда, и сейчас включала в себя человечество. Мы хранители, а не судьи – эта ответственность лежит на богах. Но Сетария объявила людям войну. Злоупотреблять магией строго запрещено, однако она сплела проклятие, с помощью которого получила силу семи морей и мощь Посейдона. Ноксы разрушали и убивали, вызывая чудовищ: кракенов, которые утаскивали на глубину целые флоты, и левиафанов, порождающих цунами. Бури уничтожали целые земли, унося множество жизней. В конце концов ноксы направили новообретенную силу против своего народа, тех артагианцев, которые хотели остановить убийства. Это привело к тому, что члены шести старейших семей Артаги произнесли заклинание, отобрав у ноксов силу семи морей. Но у этого ритуала была своя цена. Нельзя избавиться от такой силы, не отдав взамен частицы себя, которая будет обладать таким же могуществом. Они обменяли вечную жизнь в море на смертную жизнь на суше. Это была цена, которую пришлось заплатить.
В кабинете вдруг настала мертвая тишина. Даже огонь стал потрескивать тише.
Все это время я смотрела на него как зачарованная. Я часто моргала, и мне очень хотелось закрыть уши, чтобы больше ничего не слышать, ведь эту историю я тоже знала. Впервые мама рассказала ее, когда мне было лет шесть или семь. В то время у меня только проявились способности. Я еще помнила, что плакала тогда, потому что нам снова пришлось переехать, а я не понимала зачем.
— Как я могу быть связана с каким-то проклятием, которое наложили ноксы несколько сотен лет назад? – спросила я.
— Дело даже не в проклятии, а скорее в печати, – пояснил Саво. – Печать, которую создали артагианцы, была достаточно могущественной, чтобы избавиться от силы Посейдона, но слишком слабой, чтобы держаться вечно. Каждые одиннадцать лет члены шести семей, которые изначально установили эту печать, обновляют ее. Если только пять сирен проведут ритуал и произнесут клятву, природа потребует жертвы, чтобы компенсировать недостающее звено. И поверь мне, Реган, погибнуть смертью мученика не так почетно, как кажется.
На его лице мелькнула какая-то тень, и Саво потянулся к моей руке. Я так растерялась, что и не подумала ее отдернуть.
— В последнем ритуале не хватало Сиборн, и последствия были плачевными. Грейс была последней из своего рода, и поэтому нам нужна ты. В последние годы Пенн только и делал, что искал ее потомка. Ты дочь Грейс. Только ты сможешь занять ее место в следующем ритуале обновления печати, который состоится почти через два месяца.
Теперь в кресле меня уже ничего не держало.
— Шутите? – спросила я, вскакивая.
— Успокойтесь, мисс Сиборн, – проворчал Кейн, положив руку на кинжал.
Но я и не думала успокаиваться.
— Он, – я ткнула пальцем в Пенна, – притащил меня сюда, ничего не объяснив! Вы, – теперь я указала на короля, – рассказываете мне всякий бред, в который я вот так просто должна поверить! А теперь вы на полном серьезе требуете, чтобы я участвовала в вашем дурацком ритуале?
Я заморгала, чтобы не разрыдаться от злости, не понимая даже, на кого сержусь.
Саво тоже встал.
— Мне бы хотелось подготовить тебя к этому, но у нас нет времени. Если ноксы снова получат власть, артагианцы погибнут. Умрут невинные люди, и наш мир перестанет быть прекрасным. Помоги нам, и до этого не дойдет. Я не могу заставить тебя использовать ради нас свою магию, но я прошу тебя: подумай об этом.
Я растерянно посмотрела на него. Мысли метались. До вчерашнего дня я даже не знала о существовании стаи, а теперь вдруг оказывается, что от меня зависит судьба всего мира?
Ну уж нет.
— Мне надо идти, – выдавила я, не дожидаясь разрешения Саво.
Я протиснулась мимо Кейна, вышла из кабинета и быстро двинулась по коридору. Передо мной все кружилось: стены, картины и колонны расплывались, превращаясь в размытое пятно, а шум в ушах становился невыносимым.
Это было уже слишком.
Настоящий перебор.
Только когда я ощутила, как ласковый ветерок пощекотал мне шею, и услышала гудение машин, я поняла, что снова стою на Паркер-стрит. Я заслонила рукой глаза от солнца, чувствуя, что она дрожит, оглянулась и сделала шаг назад. Столкнувшись с кем-то, я резко дернулась и обернулась. Пенн. Живое доказательство того, что я бодрствую и нахожусь в полном сознании, хотя и, очевидно, совершенно выжила из ума.
— Все в порядке? – спросил он, протягивая мне непонятно откуда появившуюся фляжку.
Я с трудом сдержала истерический смех.
— Что там? Хочешь меня опоить, чтобы я со всем согласилась?
— Это виски, – объяснил он. – Кажется, выпить тебе не помешает.
— Я не пью виски.
Пенн вздохнул, открыл фляжку и сам сделал глоток, как будто хотел мне показать, что там нет яда. Потом опять протянул фляжку. На этот раз я взяла ее. Алкоголь обжег горло, и я снова поняла, что виски мне совсем не нравится.
— У твоей мамы наверняка были свои причины, по которым она тебе ничего не рассказала.
— Не смей мне говорить, о чем моя мама думала, а о чем – нет, – прошипела я. – Ты ее совсем не знал.
— Ты права. Прости.
Я горько рассмеялась.
— Да пошел ты!
С этими словами я резко развернулась и ушла. Я с такой злостью топала по теплому асфальту, что от моих шагов разносилось эхо. Я шла все быстрее и быстрее, добралась до площади Кингсуэй и побежала через дорогу как раз в тот момент, когда светофор загорелся красным. Я услышала громкий гудок, но остановиться не смогла. В животе бурлило, горло сдавило, а руки сильно вспотели от понимания, которое следовало за мной мрачной тенью. Я не могла выразить его словами, но знала: Пенн и его отец сказали правду.