Страница 40 из 75
Третий раз я вспоминал с острым, животным раздражением, которое поднималось откуда-то из глубины и не имело ничего общего с разумом или приличиями.
Люстра.
Я вошел в библиотеку и увидел Каро - на двух составленных стульях, вытянувшуюся к хрустальным подвескам, с поднятыми руками и задранным подолом, напевающую что-то себе под нос с таким увлеченным видом, словно чистка моей люстры была самым интересным занятием в ее жизни. Я открыл рот, и Каро дернулась, а шаткая конструкция под ней пошла в сторону, и я шагнул вперед раньше, чем успел подумать.
Она упала мне в руки.
Я поймал ее. Рефлекторно, автоматически, одна рука под колени, вторая под спину, секунду просто стоял, держа девушку, потому что тело среагировало быстрее головы, а голова теперь отчаянно пыталась наверстать упущенное и придумать, что делать дальше.
Каро была горячей.
Это была первая мысль. Совершенно идиотская, абсолютно ненужная, но она была. Горячей, живой, упругой. С теплыми пальцами, вцепившимися в лацкан моего камзола, с серыми, слегка затуманенными глазами в нескольких сантиметрах от моих, с каким-то просто невероятным ароматом, обволакивающим и сладким, и каким-то совершенно невыносимым. Он ударил в голову так, что я несколько секунд не мог заставить себя ни говорить, ни двигаться.
Каролина смотрела на меня снизу вверх. И обжигающее, совершенно неуправляемое, почти болезненное желание поднялось во мне с такой силой, что я едва не сделал то, о чем потом бы пожалел.
Я поставил ее на пол. Быстро. Резче, чем собирался. Отступил к окну - три шага, четыре, достаточно, чтобы между нами снова было расстояние и можно было дышать.
- Не пользуйтесь духами, - сказал ей.
Это было первое, что пришло в голову. Не "что вы делали на моей люстре", не "вы могли сломать шею", не что-нибудь разумное и уместное, а вот это. Потому что аромат не давал покоя, он все еще кружил мне голову, а нужно было сказать хоть что-нибудь, что звучало бы как контроль, пусть даже выглядело как полная бессмыслица.
- Я и не пользуюсь, - возразила она.
Я стоял у окна и смотрел в сад. И думал, что никогда в жизни, ни на одном допросе, ни в одной схватке, ни в одну из тех ночей, когда всё висело на волоске, мне не было так трудно просто стоять на месте и не сделать ничего лишнего. Казалось бы… просто стоять и не двигаться.
А потом случилась эта история с письмами, которые нашлись в сумке. Я смотрел на три конверта с темно-красными печатями и чувствовал два совершенно противоречивых ощущения одновременно, с такой силой, что они почти физически тянули в разные стороны.
Первое было облегчением.
Горячим, постыдным, малодушным облегчением человека, который получил законный повод освободиться. Она уйдет. Завтра утром. И вместе с ней уйдет этот внутренний беспорядок, постоянное раздражение на собственные реакции, эта невыносимая осведомленность о том, где именно она находилась в доме в каждый конкретный момент и это жгучее желание найти ее, схватить и...
Каро уйдет, и я вернусь к тому, что было до нее. К тишине и контролю. К привычному одиночеству, которое никогда не казалось мне одиночеством, пока она не появилась и не показала разницу.
Я скажу ей завтра. Спокойно, ровно, без лишних слов. Расчет и прощайте.
О втором ощущении я не стал задумываться. Это было опасно. И для нее, и для меня. Для всего, что я так долго пытался выстроить и контролировать.
Я пожал ей руку, когда прощался. И не отпускал на две секунды дольше, чем требовали приличия. Две секунды — это немного. Это еще можно было объяснить рассеянностью. Усталостью. Да чем угодно.
Она бросила на меня прямой, спокойный взгляд. И ушла. Облегчение должно было прийти немедленно. Я ждал. Но оно не пришло.
А квитанция лежала на столе. Как напоминание и немой укор.
Я смотрел на нее долго. На четкую печать почтового управления, на дату, на аккуратные цифры оплаты. Скорая доставка. Три письма. Всё верно. Все именно так, как Каро говорила.
Встал. Подошел к окну. Клаус возился с розами у дальней стены. Питер таскал куда-то землю. Дорожки были чистыми, кусты подстрижены, живая изгородь приобрела наконец человеческий вид – всего лишь за две недели, пока здесь была Каролина.
Господин Эдгар появился в дверях.
- Госпожа Вотерли покинула имение, - произнес он. - С чемоданом.
Я не ответил.
- Она оставила квитанцию на вашем столе перед уходом. Без объяснений.
- Я вижу.
- Она живет на Кленовой улице, - словно между прочим, сообщил старый друг. - Дом с зелёными ставнями. Третий от угла. - И вышел.
Я посмотрел на закрытую дверь, потом на квитанцию. Она ушла.
Беспорядок внутри никуда не делся. Он по-прежнему был со мной, тяжелый и горячий, и никуда не собирался, вопреки всей логике, всем расчетам, всему, что я планировал почувствовать, когда Каро наконец уйдет.
Облегчение должно было быть огромным. Окончательным. Но вместо него была только тишина. И… пустота.
Я взял квитанцию. Сложил и убрал во внутренний карман камзола. Взял трость и шляпу. Кленовая улица, дом с зелеными ставнями. Третий от угла.
Я шел туда не потому, что хотел. А потому что был дознавателем и незакрытые дела меня раздражали. Потому что Каро была уволена несправедливо, и это требовало исправления, а мой дом нуждался в хорошей экономке.
Я шел туда не потому, что хотел ее видеть. Совершенно точно не поэтому. Однозначно!
Я почти верил в это, пока спускался с холма, шел по улице, игнорируя любопытные взгляды горожан, пока сворачивал на Кленовую. Почти.
Кленовая улица встретила меня запахом черемухи и детским смехом из глубины двора за низким зеленым заборчиком в цвет ставням.
Я остановился. Поднял руку и постучал. И вроде был готов ко всему, но …